Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Создатель. День четвёртый (фэнтези и фантастика)
Смелость (нечто иное)
Де Люп 2гл. (фэнтези и фантастика)
Хроника глобального бреда - кн.2, ч.2 (фэнтези и фантастика)
Артефакт (фэнтези и фантастика)
Ты скажешь: стихи никого не спасут от жажды... (стихи)
Сожженные мемуары (проза)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Раскавычьте классику цитаты, останется ли он классиком?

(Виктор Коняхин)

Rambler's Top100







Youngblood

Последний день Дубликата

ALL-Die>

Вы - 4253-й читатель этого произведения

Разукрашенный горящим буйством осени клиновый лист соскользнул с родительской ветки. Кувыркаясь единственным полетом, он приводнился в пруду, где тонули тысячи таких же вспышек свободы – ярких и тоскливых. Высокий, старый клен худел ото дня ко дню. Еще неделю назад он пылал густой шапкой, а сейчас сквозь крону легко угадывались серые многоэтажки.
Нежданный порыв ветра вырвал у дерева охапку листьев и торопливо рассыпал никчемную добычу над водой. Максим зябко поежился и сунул руки в рукава. Пальцы кололись холодом, зато отогревались сами. Минуту назад он собирался идти домой, но теперь передумал.
- Посижу еще немного, - шепнул он себе.
В этом году осень настигла город внезапно. За неделю похолодало настолько, что маме пришлось раньше обычного доставать зимнюю одежду. Они с Витькой пытались форсить, но с мамой не поспоришь… Зато теперь он был ей благодарен.
Максим любил этот пруд, любил клен, скамейку, на которой сидел почти каждый день. Дорога из школы вела мимо парка, и, возвращаясь домой, он обязательно наведывался в «свое место». Иногда брат составлял ему компанию, но чаще (как, например, сегодня) Витька спешил домой к драгоценной приставке. «У каждого в голове свои тараканы», - любил повторять брат, противопоставляя свое болезненное увлечение видеоиграми слабости Максима. Мама же не понимала, зачем каждый день возвращаться в одно и то же место. Хотя, он и себе этого объяснить не мог… А зачем изо дня в день возвращаться в одну и ту же квартиру?
К берегу подплыла стайка уток. Три селезня и двенадцать уточек – сосчитал Максим, жалея, что не оставил хлеба от школьного обеда. Захотелось сфотографировать птиц на камерофон, но мысль о том, что за мобильником нужно лезть во внутренний карман пиджака, прикончила порыв. Утки покрутились у берега, с намеком поклевали опавшие листья и отправились дальше. Максим поднялся, вскинул на плечо рюкзак и двинулся домой.
В парке было пусто. Он шел по аллее, утюжил ногами опавшую листву, вспоминал отца… Максим задрал голову. Бесконечно хмурое, кудлатое небо напомнило похороны: в тот день солнце тоже грустило где-то далеко за облаками.
Прошло четыре месяца с тех пор, как в их квартире поздним вечером раздался тревожный междугородный. После этого звонка мама плакала всю ночь, а утром дети узнали, что отца не стало. Самолет, на котором он возвращался из Боливии, взорвал террорист-смертник. Взорвал просто так, без требований и угроз. Просто забрал с собой полсотни жизней... На похоронах Максим не плакал. Причитала бабушка. Мама, постаревшая на горе, тихо глотала слезы. А они с Витькой молчали рядом и смотрели на закрытую крышку гроба. Было жалко маму, а отец… Его смерть отразилась тоскливой пустотой в груди. Загородные вылазки, рыбалка, ритуальное чтение вслух по вечерам, черные усы над новогодней бородой Деда Мороза… Воспоминания вонзались в душу, будто иглы, и чем мелочнее они становились, тем сильнее ранили. Витька потом признался, что ночами рыдал в подушку. Максим же не плакал. Никогда.
У кованых ворот парка топталась толпа. Люди размахивали транспарантами и выкрикивали редкие лозунги, смысл которых уносил ветер. Через дорогу громоздилось здание административного округа – наверняка, ради чиновников собрание и организовалось. Когда Максим подошел ближе, крики прекратились, но расходиться пока никто не собирался. Вылепленная из совершенно не похожих друг на друга людей толпа многочисленностью не отличалась. Человек пятнадцать – не больше. Двое возились с громкоговорителем, четверо мужественно сжимали транспаранты, остальные разговаривали или озирались по сторонам.
Выходя из парка, Максим покосился на ближайший транспарант: «У дубликатов нет души!». От захлестнувшего чувства обиды он остановился. «У дубликатов нет души!»… Обычные люди. Обычные, не злые, улыбающиеся прямо в лицо, на самом деле жестоко лишают человека души. Неужели в их семьях нет дубликатов?!
По телевизору и радио все чаще говорили о росте противников закона о дублировании человека, принятого еще до рождения Максима. Тогда молодой и деятельный президент вынес референдум о клонировании людей. Несмотря на мнение мирового сообщества, ему удалось убедить страну в том, что дублирование – единственный способ не провалиться окончательно в демографическую яму. Согласно разработанному законопроекту, на ранних стадиях беременности врачи брали клеточный материал плода – основу будущей жизни, а после родов матери возвращали уже двойню. Мощная господдержка стимулировала сознательность граждан, а потому к установлению клонирования как процедуре обязательной страна отнеслась спокойно.
- Дураки, - прошипел Максим, круто развернулся и зашагал прочь.
У подъезда на скамейке судачили бабушки-соседки. Едва Максим попал в их поле зрения, как старушки замолчали и уставились на него.
- Здравствуйте, - бросил он, проходя мимо.
- Здравствуй, внучек, - улыбаясь вразнобой, закивали бабульки.
Что-то в их образе изменилось. Кольнуло что-то смутное, неприятное, пятнящее непонятной тоской. То, чего он раньше не замечал.
Знакомая комбинация кнопок, и замок щелкнул. Открывая дверь, Максим оглянулся - старушки молча следила за ним. Не отворачиваясь и не пряча глаз, они смотрели так, будто он портил стену похабщиной. Неожиданно пришло понимание, что дело вовсе не в старушках – они изо дня в день провожали молодого соседа одинаково осуждающе-бессильными взглядами… Это он совершил открытие.
«У дубликатов нет души!».
Обида сдавила горло, точно грубая петля, затянулась, пытаясь выжать слезы, и ослабла, только когда за спиной громко лязгнула дверь.
- Зачем так… - оглянулся он на громыхнувшую створку, - …громко.
В сумраке подслеповатой лампы захожий гражданин лифт искал бы долго – желтоватую кнопку вызова энтузиасты выдрали уже давно. Площади родного и заплеванного Максим знал отлично, потому довольно скоро убедился, что подниматься на восьмой этаж придется по лестнице. Лифт чинили уже вторую неделю...
На площадке между четвертым и пятым этажами он повстречал соседа-культуриста из квартиры напротив: тот шел выгуливать свого кавказца.
- Здрасте, - вжался в стену Максим, пропуская собаку.
- А, это ты, - прошел было мимо сосед, но вдруг остановился. – А ты кто?
- Я? Максим. Из сто сорок…
- Максим, значит, - сосед достал сигарету, покрутил ее в руке и снова убрал в карман, - Максим… хм, привет маме, Максим.
И продолжил спуск.
Ботинки, шапка, куртка… Вещи брата валялись по всей прихожей. Из зала доносились предсмертные вопли, замешанные на автоматных очередях.
- Вот б-лин! – еще немного страданий к какофонии перестрелки, - с-собака!
Не спеша Максим разобрался со своей одеждой, пристроил на вешалке пуховик брата и заглянул в театр боевых действий.
- Вить, ты уже пожрал?
- Не-а, - не оборачиваясь, ответил боец, - я… я не хочу. Попозже.
Холодильник отнюдь не пустовал, но есть все равно не хотелось. Максим пробежался взглядом по кастрюлькам, батонам, тюбикам и банкам, взял с дверцы бутылку кефира и вернулся в зал. Витька играл в «зону смерти» - крайне щедрый на кровь шутер. Мама не разрешала играть в жестокие игры, потому в ее отсутствие брат воевал всласть. Кстати…
- А где мама?
- Она звонила. Сказала, что снова допоздна задержится на работе, - Витька нажал на паузу и посмотрел на брата. – Макс, не нравиться мне это. Слишком часто она на работе допоздна стала задерживаться.
- Тебе-то что? – пожал плечами Максим, - скорее килзону пройдешь.
- Да, но…
- А… не заморачивайся. Придет она. Рано или поздно, но придет. Ты что будешь делать?
- Как обычно, - улыбнулся Витька, - био и историю. А ты?
- Физику с алгеброй. Больше все равно ничего не задали, - он встряхнул ополовиненную бутылочку и протянул ее брату. – Допей, а то скопытишься скоро.
Несколько минут Максим молча разглядывал настольную лампу. Холодное тепло люминесцентной ауры казалось осязаемым. Чуть теплая молочно-белая трубка лучилась призрачным подобием жизни... В ее сиянии одиночество истончалось серой дымкой и казалось, что в комнате есть еще кто-то. Друг? Нет, скорее просто кто-то до общества.
Учебники легли на стол неровной стопкой. Ручка… Максим перерыл рюкзак, проверил каждый кармашек, но так и не нашел ее. Опять, наверное, потерял. Жалко, хорошая была, удобная, с резиновой подкладкой для пальцев. Он вздохнул и вновь уставился на лампу. Уроки делать совсем перехотелось. Откуда-то вылезло чувство бессмысленности, никчемности всего происходящего. Должно делать - то, запрещено - это. Зачем, для кого он делает уроки? Для себя? Тогда зачем отчитываться перед учителями и получать оценки? Им-то это зачем? Работа такая… А его работа, значит, знания получать. Все подряд, даже те, что неинтересны.
- Ха-ха! Выкуси, сволочь! – ликовал в соседней комнате братец. Максим молча поднялся со стула и плотнее прикрыл дверь.
Почему то, что нравится, то, что доставляет удовольствие, приходится хоронить под непонятно кому данными обязательствами? «Вы должны окончить школу и получить высшее образование. Выбиться в люди!»… Кому должны, мама? Неужели мы появляемся на свете, чтобы достичь поставленной кем-то цели? Выбиться в люди и сделать сильнее матушку-Россию. Точно. Наверное, для этого дубликаты и понадобились.
Максим выбрался из-за стола и подошел к окну. На улице совсем стемнело. Улицы и шумящие на них машины светились ярко и безжизненно. О стекло разбилось несколько дождевых капель – погода, кажется, решила испортиться окончательно.
Кто в их семье дубликат - брат или он, Максим не знал. Этого никто не знал. Все твердили, мол, тайна – правильно, тайна – справедливость и равноправие. Тайна дарит близнецам полноценную жизнь. Тайна – благо. Нет, все не так. Происхождение человека скрывают точно позор, постыдный грех о котором никто не должен знать. Ведь дубликат - это недочеловек, пустышка, которую смастерили во благо общества… Один – тепло и любовь матери, другой – холод и расчет системы…
Зазвонил телефон. На трели Максим отреагировал не сразу, а когда спохватился, с дозвонившимся уже разговаривал брат.
- Да… Да, это я… К-как?! Когда?! О нет, мама! Что с ней? Она в порядке?! Я… мы сейчас приедем! Почему?! Ну, как же… Но… Хорошо… До свиданья…
Трубка из рук Витьки выпала и чудом угодила на рычаг.
- Что случилось?
- Мама… Она под машину попала, - голос брата срывался. – В реанимации. Сказали, нельзя…
- Где, в какой больнице?!
- Не сказали…
- Придурок! Почему не спросил?!
- Сказали… Сказали, после операции позвонят, - его губы скривились и задрожали – брат всхлипнул и упал на колени. – Мама…
Максим вернулся в детскую комнату, зачем-то выровнял ступку учебников, выключил, снова включил лампу и пошел обратно в прихожую, где ревел Витька.
- Хватит, давай, поднимайся.
- Ма… ма… - казалось, брат его не слышал.
- Вставай, говорю, - наградил его Максим оплеухой, - в зал пошли.
Пощечина на Витька подействовала отрезвляюще – он всхлипнул последний раз, растер кулаком слезы и поднялся.
- Макс, что же нам теперь делать? Что… Что если она, как папа?.. Мы что, одни останемся?
Максим остолбенел. Одни… Одни?!
- Ах, ты… эгоист! Мать похоронил и за себя уже трясешься?!
- Макс, я не…
- Да пошел ты!
Время тянулось, будто деготь – мрачно и невыносимо долго. Прошел уже час, как они обосновались в зале. Без единого слова, звука, вздоха. Даже друг на друга братья старались не смотреть. Витька забрался с ногами в кресло и тихонько раскачивался взад-вперед, а Максим вытянулся на диване, подпирая взглядом потолок. Телик с приставкой продолжали работать – выключить их никто не решался.
Думать не хотелось. Хотелось пустоты, но противные мысли точили рассудок, точно черви. Как там мама? Неужели вправду настолько все плохо, и она в реанимации? Хоть бы брат ошибся… Не расслышал… Выдумал. Сказали, что перезвонят… Откуда они знают номер их телефона? Может быть, мама сказала? Если так, то все не настолько уж и плохо. А если они в мобильнике нашли?
Сердце сжалось в противный комок.
Надо позвонить. Надо позвонить на сотовый. Узнать… Хотя бы узнать, работает он или нет. Если нет, то домашний телефон наверняка мама сказала.
Пальцы дрожали. Липкие, холодные, они с трудом слушались и жали на нужные кнопки:
«Телефон вызываемого вами абонента выключен».
Отлегло. Максим вздохнул – наверняка, сама сказала, чтобы медики позвонили и рассказали детям о случившемся. Мама… Она всегда думала о них в первую очередь.
Витьки в зале не было. Воспользовавшись отлучкой брата, он выключил свою аппаратуру и уже шуршал на кухне. Голод - не тетка.
- Я на мамкин мобильник звонил, - брат перестал резать хлеб и обернулся. – Говорят, что абонент отключен.
- Может, его машина переехала, - мрачно предположил Витька и вернулся к шинкованию буханки.
- Слушай, прости, - сел на табуретку Максим. - Я… Меня просто разозлило, как ты скис. Она ведь не умерла, а только в больницу попала. Это еще ничего не значит.
- Реанимация для тебя ничего не значит?!
- Врач точно сказал, что она в реанимации?
- Да… Меня больше ее голос напугал, Макс. Помнишь, когда мама сказала, что отец умер?..
Надежда брызнула, испарилась, как плевок на утюге. Осталось ее липкое подобие, претендующее больше на ожидание исхода. Беспомощное, противное ожидание.
- На, а то скопытишься скоро, - поделился бутербродом Витька.
Еда не лезла в горло. Перекатывалась во рту шершавым крошевом, а глотаться не хотела. Отвращение. Максим уже ненавидел этот бутерброд. С трудом проглотив ужин, он шел в ванную прополоскать рот, когда снова зазвонил телефон.
- Да?
- Алло, Максим, это ты? – хрипловатый мужской голос казался знакомым.
- Да, это я.
- Это сосед по лестничной клетке беспокоит. Мама еще не вернулась?
«Эй, шалопаи, я дома!» - частенько говорила мама, открывая дверь своим ключом... Не так. Все не так - ее нет. И не будет еще долго. А может быть…
- Э-эй, алоу-у! Ты уснул?
- Нет. Она еще не вернулась. И вернется не скоро. Она в больнице. До свидания.
Не прошло и минуты, как входную дверь сотряс крепкий стук. В комнатных тапках и все в том же синем спортивном костюме на пороге стоял сосед.
- Что с ней?
Пока Максим рассказывал, лицо гостя мрачнело.
- Это плохо. Очень плохо, - он в задумчивости пожевал губами. – Выходит, вы одни сейчас? Может, вам ужин приготовить или… Ну, не знаю…
- Дядь Савва, спасибо, но мы уже вроде как в девятый класс ходим, - криво усмехнулся Витек. – Сами как-нибудь.
- Молодцы. Хвалю, что самостоятельны, - он достал сигарету, помял в руках и заложил за ухо. – Как только позвонят из больницы - сразу ко мне. Сгоняем на моей колымаге, узнаем, что да как.
Сосед ушел, оставив Максима в недоумении. Откуда вдруг такое внимание к здоровью матери и лично к ним? По сути - чужой человек, имени которого до настоящего момента даже не знал. «Дядя Савва»… Интересно, а брат откуда знает?
- Несколько раз в гостях у нас заставал, - пожал плечами Витек, - тогда и познакомился. То за солью приходил, то с мамкой чаи гонял… Он вообще мужик ничего, угрюмый только.
Прошло уже четыре часа, а из больницы все не звонили. Чтобы хоть как-то заглушить томительное ожидание, Максим вернулся к урокам. Решил все заданное, взялся за дополнительные номера, посягнул на следующую тему... По физике вместо пяти решил восемь задач, просмотрел лабораторную, вторую, третью…
- Макс, Макс, скорее сюда!
По телевизору шел вечерний выпуск новостей.
- …Инцидент произошел утром, когда родители девочек ушли на работу, - камера смотрела на черные от крови простыни. – Кухонным ножом Татьяна Уварова нанесла восемь колотых ударов своей сестре, пока та лежала в кровати. Вероятно, двенадцатилетняя Марина еще спала, так как следов борьбы обнаружено не было. После совершения убийства Татьяна выбросилась из окна восьмого этажа. Причины убийства и самоубийства пока не ясны. По словам учителей и одноклассников, девочки прекрасно ладили и никогда враждебности друг к другу не проявляли. Происшествие стало горем не только для родственников и знакомых погибших, но и вызвало глубокий резонанс в научной среде, - мрачные виды квартиры сменились белыми стенами кабинета, а скорбный закадровый голос - суровой твердостью профессора биологии дублирования человека. – Сейчас доподлинно известно, что девочка, убившая сестру, а после выбросившаяся из окна, была получена методом дублирования. Делать какие-то выводы еще рано – необходимо провести ряд экспериментов, получить результаты анализов. Однако сегодняшнее происшествие подтверждает непопулярную в свое время идею о том, что в период полового созревания у дубликатов формируется устойчивый психоэмоциональный сдвиг. Добавлю, что раньше подтвердить или опровергнуть эту теорию было невозможно, поскольку только сейчас первые дубликаты и их генетические исходники вступили в фазу полового созревания. Если эта теория, проблематикой которой мы уже занимаемся, окажется достоверной, то мы стали свидетелями результата первого психоэмоционального взрыва. Но, повторю, делать какие-либо выводы еще рано. Причиной трагедии могло стать что угодно.
Братья переглянулись. В глазах Витьки блестели темные искры страха. Страх за себя или за брата? Кто из них дубликат? Кто психоэмоциональная бомба? А может, это страх перед неизвестностью? Страх понимания неизбежности, беспомощности перед грядущим.
Максим вздрогнул. Неизвестно, и брат ли, но он боялся именно этого. Душного предрешения. Незримого приговора.
- Забудь. Муть всякую показывают, - с деланной беспечностью махнул он рукой. – Толком во всем не разберутся, а уже... Телевизионщики, блин.
Но Витька, казалось, его не слышал. Страх в глазах брата наливался, тяжелел… Еще немного, и он брызнет черными слезами. Максим понял. Брат боялся за себя. Боялся напророченного безумия, убийства, смерти… Боялся потерять себя.
Телефонный звонок сказался крепкой затрещиной.
- Мама! – Брат прыгнул с кресла и пулей рванул в прихожую, - мама! Это она!
Но стоявший в прихожей Максим к телефону поспел первый.
- Да?
- Максимушка, шалопай, это ты?
От голоса матери тело выстрелило в небо – сделалось свободно, невесомо. Хотелось плакать от радости…
- Ма, это ты? Боже, черт, как же ты напугала нас!
- Так, ну-ка, не богохульничай.
- Что случилось? Ты в порядке? Нам сказали, что ты в реанимации!
- В реанимации?! Кто вам сказал?!
- Позвонили из больницы, сказали, что тебя сбила машина, и ты лежишь в реанимации.
- Вот… паразиты! – выдохнула в трубку мама и, уже спокойно, - Максим, я в травматологии. Меня действительно сбили. Врачи с ногой моей долго возились… Раздробило ее, говорят, хорошо. Вот сейчас, как дура, под анестезией с гирей на ноге лежу! Перепутали они. В одно время со мной еще одну женщину привезли: ее тоже машина сбила… Вот она сейчас - в реанимации. И вы все это время думали что я…?! Боже!
- Мы сейчас приедем. Ты где?
- Не выдумывай. Не хватало еще, чтобы вы ночами по городу мотались. Время сколько? Завтра придете.
- Но мы с дядей Саввой!
- С Саввой… - Голос мамы смягчился, - в принципе, от дома недалеко… Ладно, я жду. Только быстро, а то замкнутся скоро.
Дядя Савва, казалось, обрадовался новости не меньше детей. Широко улыбаясь, он бегал в трусах по своей квартире - искал «приличные брюки» - поминутно ругал врачей-супостатов и ни на грамм не стеснялся юных гостей.
Колымагой сосед называл если не новый, то точно свеженький «Опель». Темно-зеленая, тонированная «колымага» внутри пахла жасмином. Братья уселись на заднее сиденье, невольно потчуя дождевой водой с курток бархатные сиденья.
- Вить, откуда ты знал, что звонила мама? – спросил Максим, когда дядя Савва выскочил в ненастье запирать гараж.
Отвернувшись к окну, Витька помолчал, затем на вспотевшем от дыхания стекле вывел пальцем завиток и задумчиво ответил:
- Не знаю, Макс. Это как… Как знать, что идет дождь, если слышишь, что капли барабанят по крыше, - он посмотрел на брата. – Я услышал звонок и просто знал, что это - мама.
Просто знал. Брат просто знал. Но почему? Почему он этого не знал?! Почему для него мамин звонок оставался бессмысленной трелью?
Максима прошиб пот. Все очень просто: он - дубликат. С мамой Витька связан ментально, а он – нет.
Воспоминания вернули Максима в день, когда они семьей выбрались на загородную дачу, в жаркое, насквозь пропахшее солнцем лето. Утопающий в зелени участок встретил их ранним субботним утром, в час, когда солнце золотит кроны деревьев еще холодными, полусонными лучами.
Выгрузив узелки и чемоданы, папа с Витькой отправились на пруд, «проверить» воду, а он с мамой остался в «избушке», наводить порядок и разбирать вещи. За год пыли и мусора скопилось гораздо больше, чем думал Максим, а потому, вытирая мокрой тряпкой подоконник, он внутренне сердился на брата, который улизнул к воде. Мама мыла холодильник и тихо мурлыкала себе под нос какую-то песенку… Внезапно смутно знакомый мотив лопнул точно струна. Мама уронила губку, выпрямилась и обернулась. Бледная, с широко раскрытыми глазами, она беззвучно шевелила губами и смотрела. Смотрела сквозь сына, сквозь стены, сквозь сад… И видела что-то ужасное.
- Витя… - расслышал тихий шелест ее шепота Максим, - Витя!
Опрокинув ведро с мыльной водой, она бросилась во двор.
- Виктор!
Он не поспевал за ней… Мама тогда бежало очень быстро.
Посиневший, то ли от лазурной воды, то ли от холода, на берегу лежал Виктор. Плавал брат хорошо, наверное, поэтому папа и позволил ему искупаться первым... С ночи озерная вода оставалась студеной, а на глубине и вовсе – ледяной.
- Судорога, - сидя на траве, оправдывался папа. В мокрой рубашке и штанах, он тяжело дышал рядом с сыном и выглядел крайне виноватым. – Я… Я в рощицу пошел грибов посмотреть и вдруг слышу – крик. Оглянулся, а по озеру только круги идут. Успел… Слава Богу. Зачем, зачем я ему позволил в воду лезть?!
Мама заплакала.
Ослепленный воспоминанием, Максим не заметил, как они выехали из пригаражного тупичка. Машина рассекала дорожную воду и, точно глиссер по озерной глади, неслась среди колонн светящихся буев. Савва что-то без конца говорил. Его слова грязными рыжими кирпичами разбивались об окаменевшее сознание Макса и сыпались на землю непонятым крошевом. Хотелось чтобы он замолчал, прекратил кидаться бесполезной тяжестью слов и оставил рассудок в покое. В покое? Водоворот пугающих, колючих мыслей, накручивающихся вокруг вбитой в кору подсознания сваи. Он - дубликат. Простое, пугливое подозрение укоренилось в почве уверенности настолько, что теперь выдрать его было невозможно. Он -дубликат. Дубликат. Дубликат. Дубликат.
- Какая разница, как ты на свет появился? – тем временем спрашивал Савва и сам же себе отвечал. – Ни-ка-кой. Главное – что появился! Разницу между рожденными и продублированными видят только те, кому ее видеть хочется. Или выгодно видеть. Я, например, никакой разницы не вижу, потому и нет ее для меня. А другой, пускай, тоже ничего не видит, но нафантазирует столько и так, что начинает-таки видеть разницу. И показывает эту нелепицу другим, а те - третьим… Церковь еще… Где все эти патриархи свои размышления о бездушности прятали, когда на референдум шли? Масла в огонь льют только. Допросятся… революции. Еще и случай этот… Вы новости смотрели? О девчушке, что из окна выпрыгнула? Ну, зачем так-то преподносить было. Обострять… Теперь вы, парни, наверное, не пойми что думаете. А эти фантазеры с митингов еще громче будут трясти… Ага, вроде как приехали.
Машина затормозила, свернула с дороги и вскоре оказалась на обширной стоянке у двора больницы. Большое серое здание, ростом в три этажа, тоскливо глядело светом окон в бурлящую дождем ночь. От каждого ее глаза веяло страхом и болью. За каждым веком занавески – чья-то судьба. Пока Максим, согнувшись, спешил под козырек подъезда больницы, ему казалось, что бледные окна следят за ним и злорадно подмигивают. «И ты к нам? И твои здесь? Мы счастливы, что твоя судьба теперь - часть нашей».
Дежурная какое-то время не соглашалась впускать промозглых гостей, ссылаясь на поздний час. Купила сговорчивость зеленая бумажка с тремя нулями. Продолжая ворчать, пожилая уже женщина сгребла купюру, пристроила на вешалках верхнюю одежду посетителей и приказала идти за ней. Скупой на свет коридор провожал людей закрытыми дверями. За некоторыми - пряталось молчание, за какими – приглушенные стоны или говор. Одна дверь храпела так громко, что мутное стекло в верхней его части раздраженно вторило унылому соло.
Молчаливая процессия остановилась у палаты под номером 26.
- Здесь, - бросила дежурная и закашлялась. – Только недолго. А то и так уж поздно.
Четыре койки, трое больных. Две молодые женщины сидели на одной кровати, доверительно, очень тихо разговаривали. Выглядели они вполне жизнерадостно, и если бы не растяжки на руках с торчащими в разные стороны стальными спицами, то можно было подумать, что женщины поправляют здоровье в пансионате. У противоположной стены Максим увидел маму. Она лежала на спине, задрав чудовищную гипсовую ногу к потолку. Обездвиженная, беспомощная, точно недоделанная скульптура.
- Тук-тук, - шагнув через порог, постучался словом Савва, - примите запоздалых гостей?
Шептавшаяся парочка перевела взгляд с пришельцев на маму, переглянулась и снова замкнулась в тихом шепоте. Мама улыбалась. Ее улыбка, сияющие зеленые глаза…жили отдельно от всего остального. Тусклое лицо, бледные руки и шея, белые простыни и гипс… Только глаза и улыбка в этой бесцветной груде лучились жизнью. Максим вздрогнул. Перед ним на кровати рассыпались куски мела. Груду украшали раздавленные детскими мелками глаза и кровавые губы. Комья мела зашевелились, ожили. Они трескались, крошились, осыпались на пол струйками невесомой пыли, обнажая розовое тельце. Новорожденный. Он не плакал. Он смотрел на Максима большими умными глазами и молчал. А пыль все сыпалась, сыпалась, сыпалась…
- Эй, ты что?! – Мир обрушился, словно бетонная плита. – Очнись! Ну?
Максим посмотрел на брата, на дядю Савву, взглянул в растревоженные глаза матери, но тут же отвернулся. Его душил страх. Тонкой, холодной удавкой он сдавил горло, змеился сквозь сжатые губы, отравляя мозг тоскливой пустотой. Тело стонало. Оно тряслось от ужаса, рвалось прочь, безжалостно втаптывая Максима в грязь безумия.
Кипящую за окном ночь ослепила яркая вспышка, стекла палаты вздрогнули от громового раската.
- Мама! – Максим упал на грудь матери и зарыдал. – Мамочка, родненькая!
Слезы бежали дождевыми потоками – спешно, нескончаемо... Точно торопясь наверстать упущенные годы.
- Шалопай… - Мама гладила сына по голове и тоже плакала, - ну, что ты. Все ведь хорошо, так? Ну, не плачь…
- Мама! Я люблю тебя! – Слова захлебывались, тонули камнями в пучине слез. – Не оставляй меня никогда, мама, пожалуйста. Не бросай… Люби меня…
Страх. Никогда в жизни Максиму не было так страшно. Ему казалось, что если он сейчас откроет глаза, оторвет лицо от теплого тела, то вместо мамы увидит груду белых комьев. Увидит жизнь без мамы, без ее любви, ее глаз, ее улыбки… Потеряет ее навсегда. Мир - как соляная пустыня, обжигающая безразличием. Ни любви, ни дождя, ни тени, ни внимания. Только безразличие. Даже не вражда. Тупое безразличие безжалостного солнца, от которого некуда спрятаться и не где скрыться.
- Витя, милый, ну хватит плакать, смотри – я вся мокрая уже.
Время застыло, впечатало в себя Максима и замерло. Витя?.. Парализованное тело стало бесконечно холодным, чужим, казалось, толкни пальцем - и оно упадет на пол, разлетится вдребезги. Витя… Внутри что-то умерло и теперь, неторопливо, как стекло морозным узором, покрывалось шелушащейся коростой. Умерло? А, может быть, родилось? Струп треснет, и тогда на тьму родится нечто. Витя. Да. Да-да-да, Витя! Маленький, розовый, с большими умными глазами! Вот он разрывает гноящийся кокон, лезет наружу, жрет чешуйки и хохочет, хохочет и брызгается тошнотворной жижей… Витя.
- Я – Максим, - чужой голос, чужие слова, чужие ноги, что несут его прочь от чужой, теперь такой далекой матери. Он не слышит окриков, не видит лиц, не ощущает прикосновений, что влекут его обратно в палату. Он идет. Живой и - мертвый. Дубликат.
Холодной, сырой рукой дождь стирает с лица остатки слез. Максим подставляет лицо хлестким каплям, открывает рот и ловит слезинки небес. Странно, но они почему-то не соленые. Далеко, выше скребцов неба, клокочущий темный пласт рассекает крона света. Мгновение - ярче самого ясного дня - кричит в ночь, лижет беснующийся мрак и растекается трескучим эхо по окрестностям. Он ждет повторения этой несообразности природы. Ждет больше всего на свете, ибо считает грозу такой же нелепицей, как и он сам. Небо ворчит, угрюмо смотрит на Максима, но кричать больше не решается. И только безжалостные плети холодного дождя хлещут лицо с жестким безразличием.
Плечи укрыла тяжелая куртка, от которой стало только холоднее. Из темноты возникли знакомые пепельные лица.
- Поехали домой, Максим, - дядя Савва тихонько подтолкнул его в сторону машины.
Максим не шелохнулся. Он смотрел в небо и ждал еще одного, прощального, сполоха. Ждал, как стука молотка, заколачивающего гвозди в крышку гроба. Неумолимого и беспощадного. Но его все не было - небо молчало. Осенняя гроза ушла, так и не попрощавшись.
Ехали в полном молчании. Даже дядя Савва не раскрывал рта. Он раскочегарил печку пожарче, включил подогрев сидений и угрюмо следил за дорогой. Вскоре Максим согрелся, и что-то внутри него тоже начало оттаивать. Граненая глыба страха и обиды лениво сочилась завистью, тончилась, обнажая уродливую маску ненависти. Он все чаще поглядывал на сидящего рядом Виктора и после каждого такого взгляда от льдины, застрявшей где-то в сердце, отламывались куски. Они плюхались в талую жижу презрения, безжалостно забрызгивая остатки любви к брату. Вскоре Максиму начало казаться, что они плывут с ним по канализационной реке, их лодка садится все глубже и глубже, черпает бортами зловоние испорченной воды. Впереди – свет. Там стоит мама. Она протягивает в их сторону руки, улыбается, ждет… Но доплыть сможет только один – обоих лодка не выдержит… Покрышки шумят мокрым асфальтом, будто стоки нечистот, тепло мокрой одежды обнимает тело грязными водами канала. Брат выбросил его за борт и теперь, с торжествующей ухмылкой, наблюдает за Максимом, что из последних сил сжимает прогнивший шварт. Еще немного, еще чуть-чуть этого бессердечного, холодного взгляда - и пальцы разожмутся…
- Да что с тобой сегодня, Макс?! – Машина уже стояла в гараже, а брат теребил его за плечо, озабоченно заглядывая в глаза.
По щеке Витьки побежала темная дорожка. Что это? Он плачет? Максим коснулся лица брата, растер пальцами черную слезу, понюхал, попробовал на язык. Кровь. Он плакал кровью.
- Кровь, брат, кровь, - спокойно уверил Витька. Темные струйки растеклись по его лицу багровыми реками. Кровь стекала по подбородку, капала на грудь, а когда он говорил – попадала в рот, отчего голос булькал и хрипел. – А, знаешь, почему? Потому, что я - живой, а ты – мертвый. Посмотри на себя, брат.
Максим глянул на свои руки: механические узлы, тросы, шарниры… Они шелушились ржавчиной и жалобно скрипели, словно жалуясь, что вот-вот надломятся.
- Зачем ты нужен? – Продолжал презрительно булькать голос. – Бездушная кукла. Лабораторный выкормыш. Вещь, которую внесли в дом только ради денег. Ты никому не нужен, брат. Я - ее настоящий сын, а ты – всего лишь мой слепок. Дубликат. Ненавижу. Если бы не ты, отец бы не умер.
- Эй, - голос дяди Саввы, точно мокрая тряпка, смазал наваждение, растер его по сознанию грязным разводом, - пошли, дома спать будешь.
Дома было темно, холодно и открыто. Витька ушел без него, отомкнул дверь своим ключом и сейчас плескался в ванной. Мокрая, остывшая дорогой одежда слезала, точно кожа. Максим свалил ее кучей на кухне и подумал, что будь одежда пропитана бензином, то он непременно поджег бы ее. Ящик кухонного стола рухнул, рассыпавшись по полу серебряными червями столовой утвари. В руке осталась только оторвавшаяся ручка. Минуты две он молча смотрел на россыпь холодного железа, затем подобрал нож для разделки рыбы и похоронил остатки приборов под грудой одежды.
Когда он лег в свою кровать и укрылся с головой одеялом, брат еще купался. Прижимая к груди холодную железку, Максим вслушивался в журчание и терпеливо ждал, когда вода умолкнет. Время стало каким-то безразмерным, резиновым… Оно то сжималось в точку, то растягивалось в бесконечность, неустанно, хаотически металось, точно свихнувшись. Затаив дыхание, он лежал целую вечность, но в то же время даже не ложился. Он тонул в чернильнице нечистот из ненависти и жажды мести к самому близкому человеку. К предателю, вору и эгоисту. К тому, чьи кровавые слезы сейчас топили его рассудок.
Ванная умолкла, хлопнула дверь, и в комнату вошли тихие, едва уловимые шаги. Скрипнула дверь, а затем и кровать – Витька лег спать. Терпеливое ожидание сменилось нетерпением. Максим лежал, не дыша, плотнее прижимая к груди потеплевший нож. Ненависть тугой, упрямой ладонью толкала, подзуживала положить начало концу. Но расчет шептал холодной скороговоркой: потерпи, подожди, пускай уснет, пускай забудется, тогда и ударишь – наверняка.
Время продолжало свою безумную пляску, то ускоряясь, то замирая. Максим терялся в этом шальном хороводе, подчинялся его ритму… И лишь всплески ярости, исступленные, едва сдерживаемые, рубили время острой гильотиной, точно маятник часов. Тик-так, тик-так.
Робкими, тусклыми мазками уличный свет выводил очертания комнаты. Спящий в кровати напротив брат тоже застыл на этом ночном холсте. Максим отбросил одеяло и поднялся. Сжимая нож обеими руками, он шагнул к Витьке, примеряясь к первому удару.
Неожиданно одеяло бросилось ему в ноги и повалило на пол. Со злорадным звоном нож отскочил в сторону, а когда Максим поднялся, он уже тускло блестел в руках брата.
- Стой на месте, Макс, - задыхался от страха и волнения Витька, - стой, слышишь?!
Но Максим слышал только пульсирующее в голове сердце. Безумно скалясь, он бросился на брата.
- Стой! – Увернувшись от выпада, Витька налетел на тумбочку, повалил ее и отскочил к двери. – Прекрати! Я ударю!
Зарычав, Максим ринулся за ускользающей целью, но споткнулся и упал грудью на выставленный вперед нож. Выдернув оружие из рук Витьки весом собственного тела, он рухнул лицом вниз и вогнал нож в сердце по рукоять.
- Макс… - Витька смотрел на опустевшие ладони. Пальцев ног коснулось что-то теплое. – Максим!

* * *

Савва не плакал с тех пор, как его бывшая жена забила до смерти собственную дочь. Это случилось, когда он уехал в рабочую командировку в Саранск. Непонятно почему, но она ненавидела дубликатов и ненавидела Галину, которую, опять же – непонятно почему, считала дубликатом.
Савва не плакал восемь лет, но не смог сдержать слез, когда увидел соседских мальчишек мертвыми. Одного – с ножом в сердце, другого – со вскрытыми венами в наполненной кровью ванне. Вот и сейчас, слушая вечерний выпуск новостей, по его щекам текли жгучие слезы.
- …Трагедия произошла приблизительно в двенадцать часов ночи. Воспользовавшись кухонным ножом, Виктор Тихоходов нанес своему брату, Максиму, колотый удар, попавший точно в сердце. В комнате были обнаружены следы борьбы. После совершения убийства Виктор залез в наполненную водой ванну и вскрыл себе вены. Из заключения специалистов биологии дублирования человека стало известно, что убийца и самоубийца был дубликатом, а, соответственно, жертва – Максим Тихоходов, естественно рожденным ребенком…

версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

Полтавцев Александр: Кажется, я знаю, почему читаю этот рассказ сто пятьдесят восьмым по счету и не вижу до сих пор ни одного комментария... Читая середину, мне хотелось ...   (04.06.2007 2:54:58) перейти в форум

le Conteur: Хотя Полтавцев уже все сказал, и добавить по существу нечего, но ты заслужил: Одобрямс тебе и полный поддержамс!   (18.07.2007 8:14:04) перейти в форум

d-maxx: Чётко   (07.08.2007 3:57:06) перейти в форум

Никита-лирик: Пусть, я и не топовый фанат фантастики... блестящий расказ. И, что интересно, нет ни лишних наворотов, ни вычурного языка. единственное, я почему-то с...   (16.08.2007 6:07:49) перейти в форум

yoszik: Рассказ мне очень понравился оценка 5, но есть фраза которая повторяется: 1) "он встряхнул ополовиненную бутылочку и протянул ее брату. – Допей, а т...   (30.09.2007 9:25:40) перейти в форум

Vigo_san: Хорошо   (10.11.2007 6:13:42) перейти в форум

Stepashka: Живой язык...прекрасно, достойно, аплодисменты   (03.07.2008 10:41:06) перейти в форум

Амарин: прослезилась... автору - мое почтение   (13.02.2010 3:53:06) перейти в форум

Problem_Child: Мне рассказа очень понравился! Бесспорно вышло цельно и осмысленно. Ничего не отнять, ни прибавить. Отлично! Ближе к концовке я собственно начал до...   (16.02.2010 12:26:45) перейти в форум

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

Гунин Андрей


Случайное произведение

автор: olamer


Форум

последнее сообщение

автор: Нерв


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008