Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Привет, друг! :) (проза)
маленький гамлет (стихи)
Бывает же! (Сумасшествие) (стихи)
Армия (нечто иное)
Ошибка... (стихи)
Лица багрянец жжет истерикой метель (стихи)
Коктейль для души с оркестром (стихи)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Для детей надо писать так же, как для взрослых, только еще лучше

(Станиславский)

Rambler's Top100







Youngblood

Де Люп 2гл.

sajonarajo>

Вы - 1981-й читатель этого произведения

* * *

Сеймур, Сеймур... Кровь текла по спине.
Тишайший Сеймур... Два арбалетных болта торчат над лопаткой.
Спасибо, Сеймур. Да, я знаю секрет твоей потрясающей магической карьеры. Мы вместе нашли тот старинный артефакт. Мне всё равно, старый приятель, но ты решил, что я должен замолчать навеки... .
Волк распластался в папоротнике, задыхаясь от боли. Слушал, как на близкой поляне топчутся его преследователи на запутанном следе. Сейчас почуют кровь, и никакие волчьи заморочки их не собьют. Беспомощность сжала до внутреннего стона... Пока ещё не обессилел, надо выйти навстречу, драться до смерти. Де Люпу не хотелось, чтобы охотники срезали с него шкуру живьём. Обойдутся.
На поляну вылетели первые кони, закружили вместе с собаками по лабиринту травы.
Дрожа от напряжения и боли, де Люп пополз дальше. Хорошо, что Сеймур бил издалека, иначе болты прошли бы насквозь и охота уже бы закончилась... Где-то здесь должен быть ручей. Надо сделать...
Густой звук рога проплыл сквозь ветви. Гончие замолкли. Зато изнедалека потянулся низкий вой, достал, мазнул волка по затылку. Де Люп оскалился непроизвольно. Вспомнил про свору крёстного. Где-то должен быть ручей...
Невнятные вопли и ругань всадников. Де Люп оглянулся: сейчас просто пошлют коней вперёд, прочёсывая цепью. Крадучись, волк поспешил убраться, использовав медвежью стёжку сквозь малинник. Подмётки сапог недавно натёр диким луком – пусть собачки озадачатся.
Быстро, насколько позволяла рана, миновал всхолмье с пронизанным солнцем сосновым леском. Кривился от дёргающей боли; правый бок нехорошо немел. Под ногами захрустел вереск. Маленькая прогалина с брусничниками по краям, густой ельник, дальше – бурелом, длинные травы, на миг повеяло влажностью... Уши словно заложило. Волк видел кружащих над вереском ярких пчёл, но не слышал их. Оглянулся наитием в оглохшей картинке...
На холме стояли белые псы. Та герцогская свора. Большие гладкие левретки-переростки.
Де Люп заполошенно дёрнул ошейник, подумав, что стрелы Сеймура смазаны какой-то дрянью – мерещится всякое. Но белая свора беззвучно покатилась вниз мертвящей волной. Де Люп вздрогнул, с трудом веря в реальность. Заворожено стоял секунду, глядя, как стремительно текут солнечные пятна по белым шкурам собак. Шагнул навстречу, понял, принимая как избавление последний свой бой... Умереть в вереске, под солнцем! Не думая, с улыбкой, стоял, ощущая, что будет сейчас действовать так, как бог на душу положит.
Всё произошло в три дыхания. Огромными скачками псы подмяли пространство. Долгий, застывший миг, когда де Люп заглянул в глаза вожака и понял, что он их не интересует. Волк только обернулся в след жёстким шнурам хвостов. Постоял, шатаясь, опустошённо. Нахмурился. Застоявшийся, нагретый воздух лениво тёк над вереском с пчёлами... Нет, псиной пахло реально.
Жуткий крик разбил в дребезги тишину, оставив клочья смерти. Рычание, рычание впереди... Де Люп спохватился и, придерживая плетью повисшую руку, на остатках сил побежал, чтобы понять. Трава путалась, не пускала, стволы деревьев кидались навстречу, били по плечам.
Сквозь еловые ветви увидел, вздрогнул. Собаки ходили по мелкому ручью, лакали воду и дальше она текла розовым. По полянке деловито рыскал благообразный старичок, таская за собой мешок. Всё было в крови... Жаркий её запах разливался густо и тоскливо. Де Люп чуял, что здесь растерзали волка и человека. Клоки мяса, шерсти, одежды, изуродованные до неузнаваемости останки... Уже было не разобрать – где чьё. А возившийся старик мудрил ещё больше, клюкой раскидывал куски, то прятал в мешок, увлечённо бубня. Оторопевший волк не знал, как ему быть дальше: страшненькую игру кто-то затеял. Чудной старик оглянулся вдруг остро, поманил клюкой:
- Иди сюда, хвостатый, не бойся, собачки не тронут.
Как зачарованный, де Люп подошёл. Старичок споро закатил в мешок отгрызенную волчью голову. Де Люпа повело слабостью.
- Ты, мил нечеловек, расслабься. Ты теперь – моя забота.
Лик хотел переспросить, но старик ловко ткнул клюкой ему в бок; парня перекосило от боли и он рухнул на колено, ахнув.
- Вот и ладно. Терпи, ненаш, кровь твоя нужна.
Ухватил, дёрнул торчащий из спины волка болт. Де Люп и так держал сознание лишь кончиками пальцев, и соскользнул вниз, обожжённый болью.

* * *

Тускло. Резко, до чиха, пахнет мёдом, прополисом, деревом. Свежеструганным деревом.
Чем-то твёрдым тут же толкнули в щёку, сказали:
- Вставай, вставай, нечего бока отлёживать. Рана-то уже затянулась, а слабость сама уйдёт, ежели кушать хорошенько.
Де Люп вспомнил, что произошло и чувство терпкой опасности скользнуло внутри. Показалось, что над ним стоят белые псы, жадно глядя в незащищённую спину. Но, открыв глаза, волк увидел лишь давешнего бойкого старичка, строгающего ножичком деревяшку. Стружки легко падали повсюду, усыпая колени и пол, цепляясь к белой бороде.
- Ты, волчок, не зыркай. О тебе я всё знаю. А меня кличут пасечником и бортником, иль пчелиным дедом. Как хочешь.
Де Люп приподнялся на топчане, натянув повыше вязаное одеяло. Простодушный говорок, да две пчелы, кружащие вокруг дедка, наподобие крошечных лун, вроде не вызывали опасений.
- У меня много вопросов, - объяснил де Люп, прекрасно понимая, что столкнулся с реальной силой, пусть и рядящейся под смиренную благость.
- Давай-ка, ты поешь, а я пока расскажу кое-что. Ты – парень не простой, сам сложишь, что к чему. Глядишь, и без вопросов обойдёмся.
Де Люп поплотнее завернулся в одеяло и потихоньку перебрался за крепконогий столик. Недоверие сквозило в напряжённых плечах... Миска мёда с орехами, белый сыр толстыми ломтями. Пчелиный дед пощурился на яркий солнечный луч, бьющий почти поперёк горенки сквозь маленькое оконце.
- Железку на шею я посоветовал герцогу тебе одеть, собачки – тоже мои. Перекупил я тебя у их герцогства. Цена скромная: неужто бортник с медведём не договорится... Он-то моё ремесло знает – я торгую разным диковинным живым товаром. А на тебя, волчок, аж два заказчика: хозяйка Валеги их светлость Асбе и палач города Тмиин из четвёртого королевства. Не решил я ещё. Вот, поживёшь у меня с недельку, а там и отправим к адресату, как всё поутихнет.
Де Люп слушал отстранённо, бесцельно шлёпая ложкой по янтарю мёда. Подвёл итог, дурачась:
- А-апять па-ажалели ва-алчишку...
Дед плотной ладонью смахнул стружки с подола, отложил поделку и с удовольствием потянулся:
- Чего смурной? Солнышко вон светит, пчёлки летают. Из смерти чудом выцарапался, так радоваться должен... .
Волк поморщился брезгливо, услышав банальности.
- Эк, молодёжь... Какие-то вы все неживые.
- Неживые, - медленно повторил де Люп.
Собранная с половиц стружка полетела на тлеющие угли очага. Вспыхнула бледными огоньками...
Густой, фиолетовый вечер застал де Люпа всё таким же: в одеяле, с ушедшим взглядом. Глупая тяжёлая голова лежала на сгибе локтя; поверхность стола была единственной опорой не дающей упасть.
Пчелиный дед вернулся; закрывая низенькую дверь, искоса глянул на гостя. Странное мелькнуло в острых глазах. Тут же с шумом взялся шурудить в горнице, шутейно приговаривая себе под руку. Вещи простенько оживали, дело спорилось ловко и ладно, как скороговорка.
Шумно прихлебнув горячего чаю с малиновыми веточками, дед крякнул от удовольствия. Облизал от мёда ложку на длинном черешке и постучал ею вежливо по голове де Люпа:
- Довожу до вашего сведения, молодой нечеловек, что два жизнерадостных, здоровых существа умерли, чтобы ты мог продолжать сейчас жалеть себя.
- Никто не просил, - невнятно ответил Лик, хотя внутри всё сжало оскоминой от «жалеть себя».
- Ошибаешься, волчок. Я просил. Думал, дурак старый, что ты того стоишь, - сокрушённо хлопнул себя по коленям дед.
- Без нравоучений. Пожалуйста. Тошнит.
Что-то изменилось. Словно шут сгрёб в ладонь свои бубенцы, оборвав весёлый звон.
- Понимаешь, значит.
Де Люпу стало смешно. Показалось, что они со странным пасечником обменялись фехтовальными ударами.
- Хватит кукситься, герой. Знаешь, есть такой космический закон, гласящий, что изменить что-то в своей судьбе могут только живущие.
Поставленная пауза вошла в основание черепа режущим краем. А дед закончил добивающим выводом-выпадом:
- Ты собрался умереть, наплевав на жестокую судьбу, которая пинками гонит обратно в жизнь, опостылевшую своей предсказуемостью?
- Хуже, - ответил Лик. Странное ощущение заставило его передёрнуть плечами. – Я не понимаю, что такое – жить. Не хочу её терять. Просто надоела её бессмысленность. Знаете ответ?
Жёлтые глаза смотрели твёрдо, умело пряча постоянную боль. Пчелиный дед покивал мелко, прищурившись.
- Не с того края копаешь, парень. Давай-ка, вечеряй с чаёчком, а то разговор ты завёл нешуточный. Время на него требуется, одним вечером не обойдётся.
Такого простого подхода к вопросам, жгущим его мозг, де Люп ещё не встречал. Решил для себя послушать лихого дедка, раз уж судьба свела. Промысел божий...
Восковые огарки оплывали тёплой лужицей; тёмные, узловатые пальцы плетут из травы тонкую верёвочку; глиняная чашка в судорожно сжатых ладонях Лика, как последняя оборона от любопытства деда.
- Самое плохое.
- Предательство.
- Самое хорошее.
- Откровенность.
- О чём ты сожалеешь?
- Ни о чём.
- Есть ли в тебе то, что ты ненавидишь?
- Да. Минутная трусость, за которую потом платишь втридорога.
- Выбери: идеальный воин, идеальный отец, идеальный политик, идеальный муж.
- А всё сразу?
- Тогда расскажи, как крёстный тебя поймал.
Волк потерял воскресшую было улыбку. Поймал сам себя на детски-тупом ковырянии стола пальцем. Досадливо спрятав руки, стал говорить, злясь, что пчелиный дед всё видит и делает свои выводы.
- Я подумал, что в восьми королевствах, да и за их пределами, найдётся немало существ, отвергнутых, не устраивающих социум и решил их собрать. Было весело. Но надо было не упускать из вида новоприбывших, а я расслабился, общаясь с разными интересными личностями. Впрочем, у крёстного очень талантливые люди...
Опять споткнулся, умолкнув. Усилие, словно медленно ведёшь себе клинком по венам. Миг боли и отвращения, а потом кровь льётся свободно и становится легче.
- За деньги. Они купили всех, кого смогли. Утром, тихо меня взяли во дворе собственного замка. Без магии не обошлось.
Старик слушал. Пчёлы давно заползли в бороду и устроились на ночёвку. Травяная верёвочка вилась по пальцам, как живая. Верно, свет свечи морочил...
- Я скажу, а ты подумай, волче. Зачем ты стараешься быть идеальным? Словно доказываешь что не хуже. Кого? В чём? И надо ли тебе это? Может, попробуешь жить без чужих мерок?
Резкое отрицание вскинулось пружиной. Это чувство было известно де Люпу: защищаться всегда хочется от боли. В рану дед ткнул умелым пальцем. Такие раны самому найти трудно – они привычны. Нашёл – надо лечить. Глупо ходить со струпьями. Но всё же вырвалось:
- Казалось бы, всегда пытался из стандартов выкарабкаться...
Только клочок брови изобразил скепсис, а сам дед подытожил:
- Утро вечера мудренее, герой.
Де Люп кивнул, но сказал требовательно:
- Ошейник сними.
- Нет, - режуще. – И утечь не вздумай.
Протянул открытую ладонь, показавшуюся чёрной в контраст беленьким берестяным собачкам на ней. Открыв дверь, пасечник сдул тонкие фигурки в ночь. Царапнул Лика глазом сарыча и свечи потухли. Де Люп сказал шуршащей темноте:
- Спокойной ночи, - хотя не был в этом уверен.
Оглохшая тишина обняла всё, тяжело стало дышать. А за окном мягко шла звёздная ночь – единственная женщина, всегда уверенная в своём очаровании. Волк отворил дверь и шагнул на плоский камень крыльца. Большая поляна медвяно пахла травами. Край леса стоял тёплый, довольный собой, нагревшись за день. Звуки жизни плыли невидимо, то и дело прерываясь неуловимыми жестами смерти. Уютная завалинка, да бревенчатая стена с торчащими клоками мха из щелей. Де Люп подоткнул под себя одеяло, сжался в комок. Разговор напомнил о боли, потере, с которой не смирился: лютый Рёту, верный, как своя рука, пробитый стрелами, ещё идёт по камням двора, привычно держа на отлёте боевой топор, но в светлых глазах уже понимание смерти, что не успевает... Де Люп застонал тоскливо. Ольгерд; его строгое лицо мелькнуло в магическом вихре – самоубийственная попытка разорвать заклинание перемещения – обугленное тело Ольгерда-мага упало у ног фон Грёстберна, ожидавшего своих людей с добычей.
После такого все личные потуги и размышления казались де Люпу серой кашицей; меркантильная возня вызывала судороги отвращения, и волк растерялся. Он не хотел этой ответственности, он не верил, что сможет выдержать заданную погибшими друзьями высоту проявленности. Не было ни сил, ни желания... только нелепое злое шутовство. Вот и получается, что они – реальны, а ты – пустышка. При всех амбициях и красивых позах. Ну, волчек, давай, поплачь от жалости к себе... .
Он спал без снов и, пчелиный дед, выйдя к предрассветной росе, нехорошо удивился: белые псы устроились возле спящего. Не любил пасечник такие знаки...
Весь день де Люп неспеша мастерил силки. Руки заняты были поделками, занята была и голова, чтобы не ходили по кругу пустые размышления.
Но вечером старик подлил масла в тлеющие угли:
- Кровь с молоком, сажень косая, голова на плечах, от дела не лытаешь. Чтож за червоточина?
- Хочу того, что оказалось мне не по силе.
- Пустое. А может и не стоит пытаться охватить неохватное? Найди пока то, что можешь одолеть.
Де Люп пренебрежительно закатил глаза: такое ему уже говорили...
- Ладно, не выделывайся, сам подумай, а может потому и дотянуться не выходит, что это – чужое. Будто личину натягиваешь, да она и не лезет...
Волка покорёжило болезненно, пока дед, прихлёбывая чаёк, втыкал в него «щепки». Сунул в рот полную ложку мёда, закусил зубами до боли. Горечь не заедалась... Зло сказал:
- А оно есть – моё лицо?
Пчелиный дед укоризненно головой покачал, глядя, как на щенка дурашливого:
- Обычно рождаются с лицами, а потом лепят из них чётр-те знает что... Хотя, на некоторых проклятие весит по рождению, но это уж хвилосовские материи, нашему разумению недоступные...
Де Люп привык уже к юродствованию старика, понял, что это - хорошо сделанная маска, которая легко снималась и одевалась. Похоже на магию.
- Я не хочу видеть своё лицо. Боюсь...до ужаса боюсь увидеть пустое место или дурака пошлого.
- Ну, пустое место – неплохо, будет на чём начать, как с белого листа. Но никто кроме тебя самого, хвостатый, этого не сделает.
Пчелиный дед вытащил из-за пазухи деревянную фигурку и крепко поставил её в мерцающий кружок света на стол. Узнав себя, де Люп только скучно вздохнул, понимая намёк и последствия. Острие ножика ткнуло в фигурку и волку на миг сбило дыхание от боли.
- Ты сам выбираешь страдание, волчок. Что за прихоть, видеть в любой ситуации лишь боль? За что ты себя наказываешь? Кто сказал, что ты должен терпеть наказание?
Ножик тыкал дерево и де Люп молча корчился от боли и слов, злой и растерянный.
- Экая наглая самоуверенность, однако! Как дурачок доморощенный упёрся, закрыв глаза от страха, да ещё самосожалением занимается, как онанизмом. Удовольствие от этого получаешь, так? Не слишком ли извращённо, де Люп? – дед прекратил издеваться, решив, что на сегодня хватит. Побледневшие губы волка не предвещали ничего хорошего.
Уже устраиваясь под широким лоскутным одеялом, старик ясно сказал, зная, что услышат:
- Припомни хоть три раза, когда ты был счастлив или получил удовольствие, не завязанное на боли. Постарайся.
Днём, пока ставил силки, Лик честно пытался вспомнить. Над головой вились две пчелы-партизанки. Волк механически расчёсывал кожу под ошейником – пошло раздражение. Одни воспоминания тянули за собой другие, и выводы де Люп получал забавные. Не знал только что делать – смеяться или плакать от такого.
На закате солнца оба сидели на завалинке.
- Ты, малый, не умеешь жизни радоваться. Будто воюешь постоянно. Так крепко обидели, что всё простить не можешь? Экую ты себе пытку устроил... Малоприятное удовольствие – гордо воображать себя обиженным и недооцененным исключением.
Дед скроил брезгливо-надменную мину, в которой де Люп сразу узнал себя.
- Вот так-то... – пасечник воткнул малый ножичек в бревно и вздохнул озадаченно. – Ты глянь, какую красоту солнышко устроило, глаз радуется, душа крылья вырастить хочет. Это ж как хорошо, вот так сидеть вечерком на крылечке своего дома! Чтобы детишки вокруг резвились, да впереди жаркая ночь с женой. Свои радости мы создаём сами. И не криви губы, хвостатый, - ты пробовал, ты знаешь? Не пробовал, так не суди! А по мне, так лучше честно признай, что боишься. Боишься, что никакое ты не исключение, не избранный, а лишь испуганный мальчишка, бегущий от реальной жизни. Навыдумывал себе монстров и теперь воюешь с выдумками, только чтоб подтвердить себе своё геройство и не видеть настоящей проблемы.
- Мгм, - согласился де Люп, не имея желания спорить. Закат действительно был прекрасен. Сквозь дальнее редколесье, полого спускающееся к длинному озеру, жёлто-алый свет солнца манил теплом и кажущейся близостью. Подсвеченные сзади деревья выплетали огненные кружева из закатной полосы. У волка в сердце звенела тонкая тоска, выгрызая кусками малейшую осмысленность. Вечно смотреть на медленный закат, забыв всё. Пчелиный дед, озлившись, влепил де Люпу по лбу:
- Хватит мне небытие привораживать, смертью порченный! Жить-то ты собираешься?
Светло усмехнувшись, тот ответил:
- Пока не умру. Кому меня продаёте?
- Не решил покамест. Время терпит, - дед хлопнул по коленям, поднялся и ушёл в дом.
«Так я боюсь, что такой же, как все?» - сказал громко про себя де Люп. Омерзение проскользнуло вшивой шерстью по коже. Поймав за хвост это ощущение, волк вытащил на свет божий своё высокомерие, намертво вцепившееся острыми зубками.
- Зараза, - определил равнодушно де Люп, глядя в налитые кровью, озадаченные глазки куска себя. – Вот и получается, что мы с тобой всю жизнь только и доказывали миру и родителям, что они нехорошие, потому что меня не оценили. Не зря я себя пустым местом чувствую: чьё-то чужое мнение для меня важнее своей жизни... Вопрос: а в чём эта моя жизнь?
Лёгкой рукой Лик отпустил своё высокомерие, и оно ускакало, недовольное, что его обнаружили. А волк посмеивался, горьковато, со всхлипами, клочками гоняя горячую пустоту во вдруг заболевшей груди.
Полдня помогал деду возиться на пасеке: крутили мёд. Старик сыпал пошловатыми шутками-прибаутками, чуя внутреннюю онемелость Лика. А тому к полудню стало совсем плохо. Тянущая широкая боль на уровне сердца мутила голову, накатывала слабостью. Де Люп убрёл на солнечный пригорок, свернулся болезненно комком и заснул на два часа. Мутный сон неудержимо скатился в кошмар. Монстр в кожаном переднике размял свои мощные руки, словно собирался создать нечто тонкое и искусстное. К волку повернулось лицо, закрытое чёрным капюшоном с прорезями и де Люп понял, что попал к палачу города Тмиин. Не дёрнуться, ни закричать – шею сдавило железо. А пальцы палача втиснулись в грудь, ухватили, крутанули и – волчье сердце оказалось на ладони. Как глупый мотылёк под взглядом неожиданно серых, внимательных глаз. Но де Люпа трясло от страха и бешенства – отдавать даже крохотную часть от себя он не собирался: забрать, забрать сердце!
Вязко вышел из сна, оторопев странностью. Не умея объяснить, просто загнал зябкие ощущения подальше. А в ночи, что бы ни делал, не мог отвязаться от старой песенки с её тягучим припевом:
Звезда, звезда, уйду с тобой, где ждёт меня любовь,
Мне ночь – сестра, и ветер – брат, и ждёт меня любовь.
Какая-то потерянность и вместе с этим – наполненность чувствами. Спал от силы часа три. Потом открыл глаза в темноту, понимая, что совершенно не хочет спать. Убрался в ночь, скользя сквозь лес неразборчивым призраком. Не поймал ничего, кроме странных желаний, новых, летящих, тёплых.
Лику не казалось, что это дед что-то начудил.
Бродил, сидел, слушал: сердце билось как-то по-другому, беспредельно. Замер на обрыве, над озером. Цветной хрусталь рассвета плыл между небом и водой. Чистой ладонью огладил волка. Лик задохнулся от ясной прохлады, сбросив себя, как старую шкуру. Всё приблизилось и всё удалилось, перестало тревожить и стало обострённо живым. Моргнул, шевельнулся, шагнул. И мир шагнул вместе, двинулся, став второй кожей, приняв в себя Лика. Тот покатился мягко, кончиками пальцев лаская пространство, текущее по его жилам, как кровь.
Вышел к пасеке. Дед сидел на низенькой крыше зимовья, зажав в ладони кругляш зеркальца. Волк хорошо слышал каждое слово, тихо стоя под деревьями. Чуял ли его пасечник?
- ...ваше нетерпение. Заказ будет готов денька через три. Да, ваша светлость, ещё пара надломов и у вас будет собственный волк. Наслаждение и радость. Низко кланяюсь.
Оставалось только уйти. Старик услышал, посмотрел колко вслед.
Де Люп пошатался муторно вкруг дома. Логика твердила какие-то умные мысли, но словно в пустом зале: ни актёров, ни зрителей.
В доме де Люп вынул из уха одну из оставшихся серег, бросил её на край очага. Взамен взял одеяло и сошёл с крыльца. Мимо стоящего мрачно пчелиного деда.
- Куда собрался, хвостатый?
Пожав плечом, де Люп приостановился, честно не зная ответа.
- Вертайся давай. Повяжут на первом же перекрёстке, де Люп.
Лик более оптимистично видел своё будущее. Сказал, что думал:
- За мёртвыми не гоняются, их боятся. Спасибо за приют, за новые мысли. Как-нибудь сочтёмся.
- К пчелиному деду за советом издалече едут. И никто ничего бесплатно не получает, - показав волку давешнее его деревянное подобие, зажатое в горсти, и со всей силы стиснул узловатые пальцы. Лик покачал головой:
- Уже не верю. Иллюзии играют только разумом. Сердце – вне предела.
- Тва – арь, - с доброй укоризной протянул дед. – Вот уж ненаша тварь, верно молвили... И куда ж ты пойдёшь, сердешный?
- А куда бог поведёт, - в тон ему ответил де Люп.
Тут уже старик покачал головой, вытянув в сомнении губы трубочкой.
Каждый знает, что отмахиваться от пчёл – дело неблагодарное, так что Лик застыл, облепленный роем, сквозь жужжание едва слыша размышления озадаченного деда:
- ...экая тварь изворотливая. За пару деньков перекинуться из героев в юродивые!
Де Люп чуть двинулся и зашипел, обожженный укусами.
- Надо бы тебя убить, хвостатый. Ну да ничего, тебя похоронит под шёлковыми простынями пресветлая Асбе. Никто не скажет, что пасечник не делает свою часть сделки.
- Почему вы сами не живёте по законам иллюзии? Вы же выученик Большой мары...
Шерстяные шарики ползали по коже, агрессивно жужжа, и де Люп едва сдерживался, чтобы не встряхнуться опасливо.
- Чем-то всегда приходится жертвовать – есть и такой закон, - ледяные интонации препаратора, вдруг потерявшие забавный говорок; распрямились стариковские плечи, поплыло на миг лицо.
Поплыл и мир де Люпа, ударившись о жгучую боль пчелиных укусов. В траву горохом посыпались скорченные полосатые тельца, и волк рухнул рядом, судорожно сжавшись в болезненном небытие.
- Хорошо, внучки, хорошо, - похвалил благообразный старичок пчёлок. – Мы-то знаем, как глупых мальчишек успокаивать. Нечо, оклемается, вовкулак...
Но зыбко как-то было пчелиному деду, зыбко... .

* *

версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

nightingle: Многоточия - враг графомана. Удачи.   (22.01.2008 3:40:17) перейти в форум

Владbckfd: Класно) где еще продолжение? читается отлично)   (27.01.2009 10:37:58) перейти в форум

Shado: Так, а дальше?)))   (07.06.2011 6:08:44) перейти в форум

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

ker


Случайное произведение

автор: Fantadivina


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008