Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Билет (стихи)
ВСЕ ОПРАВДАНО (стихи)
Кошки-мышки (стихи)
кто-то играет на скрипке... (стихи)
Правдивая история Герды (стихи)
Маскарад. (фэнтези и фантастика)
без названия (стихи)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Реклама – самая интересная и самая трудная форма современной литературы

(Олдос Хаксли)

Rambler's Top100







Youngblood

Зигзаги джаза (рассказы) часть первая.

Георг Альба>

Вы - 5306-й читатель этого произведения

Юрий Маркин

ЗИГЗАГИ ДЖАЗА

(«История болезни» советско-российского джаза, рассказанная одним из «больных»).

Памяти Ефима Ликстанова.

Часть первая.

Оглавление

1. ПО ДОЛИНАМ И ПО ВЗГОРЬЯМ 2
2. АВАНГАРД-ДЖАЗ-КВАРТЕТ 4
3. МЕТАМОРФОЗА 5
4. ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ ЧЕСТНОСТЬ 6
5. РАЗНОЕ ОБ УЧИТЕЛЕ 6
6. ШИРОТА НАТУРЫ 7
7. КМ-КВИНТЕТ 8
8. БАЙКИ ПРО ФОМУ 11
9. ТИШЕ ВОДЫ, НИЖЕ ТРАВЫ 12
10. БУЛКИН 13
11. ОТКУДА БЕРУТСЯ ПРОЗВИЩА? 14
12. НЛО 14
13. ДВЕ БАЛЛАДЫ 15
14. ДЖАЗ В ТЕАТРЕ И НА ТЕЛЕВИДЕНИИ ИЛИ ... И МУЖА ВАШЕГО... ПОМНЮ 16
15. КАК Я ХОТЕЛ ПРОДАТЬ ДУШУ ДЬЯВОЛУ 18
16. ОТРЕЧЕНИЕ 18
17. ПРОСТО, ЕФРЕМЫЧ 19
18. ЗАПЛЫВ И САТИСФАКЦИЯ 21
19. ВСТРЕЧА В САДУ 21
20. ПОЧЕРНЕВШИЙ ОТ ТРУДА 22
21. ТОЛСТОВЕЦ И СУРДИНА ДЛЯ ТРУБЫ. 22
22. БОЛЬШАЯ УКРАИНСКАЯ ГАСТРОЛЬ 23
23. ...МЫ ЖЕ ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ ИЛИ КАК МНЕ АЛЕКСАНДР БОРИСЫЧ НЕ ЗАПЛАТИЛ 25
24. ЛЕНИНГРАДСКОЕ ДЕЛО 26
25. ВОЗДУШНЫЙ БОЙ 28
26. ФИЛ ВУДС И ПОЛУМЕСЯЦ 29
27. СТАРАЙТЕСЬ РЕПЕТИРОВАТЬ ВЕЧЕРОМ 30
28. ПОЛ-АРБУЗА 30
29. НЕХОРОШИЙ ГОРОД 31
30. ЧУДО - КЕФИР 32
31. БУТЫРСКИЙ ЗАТВОРНИК 33
32. МАЙСКАЯ НОЧЬ 34
33. ЖАРКАЯ ДИСКУССИЯ О ДЖАЗЕ 35
34. ДА ЭТО Я ЕМУ СОЛО НАПИСАЛ! 36
35. О ПОЛЬЗЕ ТЕПЛОГО БЕЛЬЯ 38
36. УГАДАЙ МЕЛОДИЮ 40
37. ТРИ КРИТИКА И ОДИН РЕДАКТОР 40
38. КОНТРА 40
39. ... У НЕЕ КЛАВИШИ ЛЕГКИЕ 41
40. РОК-ШОСТАКОВИЧ 42
41. ЛЕОПАРД, ПИШУЩИЙ СЕРДЦЕМ! 42
42. КАК ГРАДСКИЙ ЗА СОВЕТСКИЙ ДЖАЗ ПОСТОЯЛ! 43
43. ОТМЕННЫЙ ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ 43
44. ДАТСКИЙ ГЕРБ 44
45. РАЗГОВОР В РЕДАКЦИИ. БЫЛЬ. 46
46. РАЗНОЕ 46
47. А У ВАС ЗАКУРИТЬ НЕ НАЙДЕТСЯ? 50
48. ДЕТСКИЕ МУЗЫКАЛЬНЫЕ МЫТАРСТВА 50
49. КАК Я СТАЛ ЕВРЕЕМ 51
50. КАК Я ПОСТУПАЛ В СОЮЗ 52

1. ПО ДОЛИНАМ И ПО ВЗГОРЬЯМ

Начал я свою музыкантскую деятельность 20-ти летним юношей в Хабаровской краевой филармо-нии. Проучившись три года в музучилище и успешно бросив его, полежав месяц в госпитале и получив военный билет (не годен в мирное время, в военное - к нестроевой), полетел на Дальний Восток. Там трудились три моих земляка - гитарист, басист и барабанщик. 0ни и соблазнили меня этой "джазовой" работой. Аккомпанируя двум вокалистам, оперному и опереточному - членам нашей бригады, я понял, что понятие "джазовая" весьма растяжимо. Первый - демонстративно отодвигал от себя микрофон, считая, что всегда сверкавший на лацкане концертного костюма значок о наличии высшего образова-ния (консерватория) восполнит отсутствие столь желанного голоса; второй - микрофоном не пренеб-регал, а отсутствие голоса компенсировал лихими пританцовываниями, сообразно требованиям жан-ра. Не скрою, что от такого "джаза" душу выворачивало. - Зачем я сюда приехал? - вопрошал я в эти минуты. Но не будем забегать вперед!
Итак, сбросив училищный и армейский балласты, ликуя от счастья, на присланные мне деньги ку-пил билет и из Астрахани через Москву с дозаправкой в Иркутске полетел в Хабаровск. Весь путь ни-чего не ел, чтобы избежать непредвиденного поведения желудка. На самолете летел впервые да еще так далеко и долго. Полет прошел успешно - пустой желудок не подвел!
В Хабаровске встретил меня администратор местной филармонии. У него переночевал, а на утро он меня посадил на самолет Хабаровск - Южно-Сахалинск. Нужно было догонять бригаду на маршру-те. Улетал я в ноябре. Дома было еще тепло, в Хабаровске мороз под двадцать. На острове оказа-лось значительно теплей, чем на континенте. Около ноля и сыро. Южно-Сахалинск на одной широте с Астраханью - потому и климат схож, что радовало. К тому же, кругом знакомые все лица (узкий разрез глаз, скулы). Только в Астрахани они называются татарами и калмыками, а здесь - корейцами, китай-цами и японцами. Южно-Сахалинск не был конечным пунктом моего путешествия, надо было ехать теперь поездом в Красногорск, догонять бригаду. Ехал всю ночь узкоколейкой, которую, говорят, строили еще японцы. Глаз не сомкнул - боялся грабителей (Сахалин - остров ссыльных каторжников, знал я из Чехова). Приехал в Красногорск и увидел нужную афишу. Пока добирался до клуба, где вы-ступали мои друзья, артисты уже садились в автобус, ехать дальше. Повезло - поспел вовремя. Тепло встретились. Вместе покатили в видавшем виды, маленьком автобусе по сахалинским "долинам и взгорьям", лавируя между заснеженных сопок и едва не срываясь с обрывов. Путешествия не из при-ятных - с детства укачивало в автомобилях, концерты – тоже. Выступали в клубах, напоминавших са-раи или свинарники. Жили в общежитиях все вместе в одной большой комнате или спортзале, спали на раскладушках. Но, несмотря на столь некомфортные условия, все очень довольны и веселы – по-тому что молоды и хотели играть джаз!
В ансамбле познакомился с саксофонистом Станиславом Григорьевым и его приятелем, москов-ским трубачом Димой Винокуровым. Последний, наверное, стараясь соответствовать своей вырази-тельной фамилии (слово "вино" в начале), обескураживал беспробудным пьянством. Меня, признать-ся, тогда шокировало частое лежание артиста в туалетах в обнимку с унитазом или постоянное забы-вание трубы везде, где только можно, начиная с автобусов и кончая сценами клубов.
Типичный возглас аборигена вслед отъезжавшему автобусу: - Товарищи артисты, не вы ли забыли дудочку? Трубач Дима, ведущий голос в нашем, так называемом, и модном тогда, "шведском" составе (труба, три саксофона и ритм-секция). Поэтому его алкогольные причуды с провалами памяти держа-ли всех в постоянном напряжении. Быть или не быть? Напьется или не напьется? Гамлет - одним сло-вом! Но заменить бедолагу не кем - он превосходный солист-импровизатор (по трезвости, конечно). Над ним постоянно брали шефство, оберегали и следили, чтобы не "нажрался". Таким был этот Даль-невосточный Джаз. Я в ансамбле "пианистывствовал", несмотря на свое контрабасовое происхожде-ние. Как ни странно, даже в сельских клубах стояли, хоть и часто расстроенные, но "Ямахи". Ощуща-лось "тлетворное" влияние близкой Японии. Самураи, помимо мечей, научились делать и рояли!
Играли мы музыку не очень простую: например, "Четыре брата" Джимми Джуфри. Никаких нот не существовало - все на слух, но игралось до тонкостей правильно. Запоминалось многократным про-слушиванием записей. Музрук. Стас объяснял достаточно сложную гармонию "Четырех братьев" мне, новичку, на пальцах. Шел 1962-й год, мир покоряла "Босса-нова" а вместе с нею - Аструд Жильберто и Стэн Гетц. Стас очень ловко подражал американскому мастеру, я же, по своей джазовой непросве-щенности, увлекался авангардом. На этой почве у нас с ним возникали конфликты, о которых помню даже по прошествии 30-ти лет. Думаю, что помнит и он. Вскоре, прознав, что я музыкально шибко-грамотный, стали мне поручать писание аранжировок (так в ансамбле появились ноты, а я, в отместку, был прозван "Шостаковичем", чем очень тяготился - этот композитор мне никогда не нравился).
По заказу худрука филармонии написал фантазию на темы народностей Дальнего Востока, эвен-ков, ханты, уйгуров и прочих чукчей. Фантазия привела в восторг заказчика и в замешательство кол-лег. Понятно, что те песни особым мелодическим богатством не отличались, так что пришлось попо-теть. Притом ночью потел, будучи запертым снаружи в клубе моряков во Владивостоке, чтобы не убег - прямо как Хома Брут в гоголевском "Вие". Наутро как очумевший - не привык еще ночами не спать. На дворе весна, и с океана непрестанно дует препротивнейший ветер. С ног валил. Это крайне раз-дражало. Как же здесь люди живут? А еще американская кинозвезда Юл Бриннер ("Великолепная се-мерка") родом отсюда! Но не будем раздражаться и снова вернемся на Сахалин в канун Нового года к тому же.
Характерной чертой там и тогда являлась продажа в магазинах питьевого спирта, притом даже очень дешево. Посему, Новый год встречали спиртом, смешанным с шампанским (коктейль "Белый медведь"). Я спирт попробовал впервые, и указанный коктейль тоже. Старшие товарищи к тому вре-мени - «стреляные» воробьи, им все нипочем. Я самый молодой в коллективе. "Белый медведь" сна-чала ударил в ноги - невозможно встать со стула, потом стало двоиться в глазах. Очень приятное ощу-щение: два выключателя на стене, две дверных ручки. Почти как в Ноевом Ковчеге ("всякой твари по паре"). На следующий день предстоял выездной концерт. Встал утром - голова разламывается! Тогда еще не был обучен опохмелению - пришлось терпеть. Поехали на концерт. Играл я, помимо ф-но на только что появившемся и бывшим большой редкостью, электроинструменте "Ионика" (производство ГДР). В фильме "Человек-амфибия" звучание этого инструмента характеризует подводный мир (для справки). Так вот, ведущий концерта вначале долго расхваливал достоинства "Ионики", а затем я ис-полнял концертную пьесу, "Серенаду" Арно Бабаджаняна, в оригинале игравшуюся на трубе и часто звучавшую по радио.
Ведущий отговорил, я заиграл. Прошло несколько тактов, вдруг моя правая нога, стоявшая на пе-дали громкости, самопроизвольно мелко задрожала, отчего мелодия зазвучала как бы в исполнении козленка или овечки. Пытаюсь удержать ногу свободной рукой, но все напрасно. Блеяние помеси коз-ленка с овечкой не прекращалось. Раздались злорадные смешки товарищей за спиной. Публика, оче-видно, приняв сей эффект за одну из бесконечных возможностей нового инструмента, по окончании пьесы наградила меня шквалом аплодисментов. Вот как накануне мешать спирт с шампанским. Слу-чился колотун!
Значительно позднее, в оркестре-университете пьянства (п/у Горбатых) объяснили, как знающие люди борются с этим недугом. У меня случилось с ногой, а у настоящих алкашей подобное происходит чаще всего с руками. Такая дрожь, что бедные не могут поднести стакан к губам, не пролив драгоцен-ной жидкости. Вот тогда-то и берется... полотенце(!). Сей предмет перекидывается через шею, пра-вым концом и рукой обхватывается искомый стакан, а левой - за другой конец полотенце плавно под-тягивается ко рту. Конечно, и в этом случае коэффициент полезного действия (КПД) не идеален - мож-но частично расплескать. Но, увы, более совершенного способа человечество пока не придумало. Мне прибегать к такому способу опохмеления не пришлось - не достиг в этом деле столь высоких ступеней - Бог миловал!
Ходили легенды о представителях старшего поколения, безвременно погибших от пьянства та-лантливейших аранжировщиках Арнольде Норченко и Генрихе Ляховском. Те, говорят, без полотенца жить не могли. Хватит о пьянстве, вернемся снова к джазу!
Кто-то из нашего ансамбля возил с собой небольшой ламповый приемник. Транзисторов или еще не было, или они считались "библиографической" редкостью. Почти каждый вечер после концерта всем составом слушали джазовые программы Виллиса Коновера, в тех краях вещавшего с ретрансля-тора из Гонолулу. Близко. Слышимость отличная. Как-то слушали, будучи занесенными бураном, в остывавшем автобусе, пока нас не спас, вытащив из сугроба, армейский бронетранспортер. Экзотиче-ские сахалинские гастроли неожиданно завершились в городе Оха - северная часть острова, - где мы застряли (затяжная нелетная погода), к тому же, без, так называемых "суточных" или точнее "шуточ-ных". Суммы смехотворно малы. Администратор пропил казенные деньги и скрылся в неизвестном направлении. Плюс к тому, что не на что есть, половина коллектива чихала и кашляла - на острове свирепствовала эпидемия гриппа. В числе больных, конечно, оказался и я, всегда заражавшийся в числе первых. Пора возвращаться на материк, но не поплывешь на плоту или лодке через Татарский пролив? Во-первых - зима, во-вторых, хоть пролив не замерзает, но вода холодная, и далековато плыть...
На помощь пришли добрые и доблестные советские летчики - предоставили артистам грузовой са-молет. И на том спасибо, ведь на "Боингах" мы летать не привыкшие! А это - такой внутри огромный пустой вагон без сидений. Места столько, что спокойно можно играть в футбол, чем мы и занялись в полете, дабы согреться. Футбольный матч в воздухе, над Татарским проливом. Такого мировая исто-рия джаза не знала! Когда приземлялись в Хабаровске, почти оглох. В полете бурно чихал и кашлял. Оказывается нельзя летать простуженному, да еще в холодном грузовом самолете! Коварные микро-бы под давлением (плохая герметизация) попали из носа и горла в среднее ухо, и начался двусторон-ний отит. Других почему-то сия беда миновала.
Пожаловался на глухоту товарищам и те мудро посоветовали, сразу после прибытия в гостиницу выпить перцовки и хорошенько попариться в горячей ванной или под душем. Немедленно последовал совету - перцовку купил, выпил, затем разделся, желая начать париться, но бдительная в подобных случаях советская власть воду отключила. Ишь чего захотел артист - попариться, да зимой! Вездесу-щая власть всегда знает намерения своих подданных - от помыться или по большому, до государствен-ного переворота. Какой "артист" нашелся!
Несмотря на хмель, жутко продрог. Лечение мое после такого начала продлилось, чуть ли не до весны. Ходил в поликлинику на прогревания. Благо, коллектив никуда не ездил, готовили новую про-грамму. Справедливости ради, замечу, что помимо всех, ранее перечисленных свинств, остались от Дальнего Востока и более культурные впечатления. Той зимой посчастливилось побывать в филар-монии на концерте экстравагантной пианистки Марии Юдиной. Её какая-то нечистая сила занесла в столь далекие края. Позднее, учась в Москве, узнал о причудах дамы… Когда публика, не поняв какой-то современной пьесы из ее репертуара, замешкалась с аплодисментами, пианистка исполнила оное произведение повторно. Известен ее принцип: - Ах, не поняли? Вот вам назло - еще раз послушайте! Впечатление осталось ошеломляющим.
Местная филармония содержала неплохой симфонический оркестр, укомплектованный, в основ-ном, молодыми выпускниками консерватории, приехавшими по распределению из Москвы. В исполне-нии этого оркестра и заезжего, столичного пианиста Рафаила Соболевского удалось услышать фор-тепианный концерт Джорджа Гершвина. И, несмотря на то, что благодаря регулярным прогреваниям, слух мой значительно улучшался, никакого джаза в услышанном концерте, к своему огорчению, почти не обнаружил. На этом, пожалуй, все культурные впечатления и завершаются, а дальше опять следу-ют сплошные "волочаевские", а точнее "сволочь-чаевские дни".
С наступлением весны наша бригада отправилась с концертами по Приморскому краю, по леген-дарным местам: Арсеньевск, Уссурийск, озеро Хасан, озеро Ханка, порт Находка. Тряслись в пыльном автобусе по "долинам и по взгорьям", плыли на катере в Японском море и, попав в "мертвую зыбь", в полной красе ощутили все прелести морской болезни (пожалуй, похлещи похмелья, будет!). Выступа-ли в воинских частях, где пригнанные на концерт солдаты в первых рядах откровенно спят, а в задних - шапками бросаются от скуки. Побывали на острове Путятин, где, как говорили, мотал свой срок Эдди Рознер всего лишь за попытку выехать из страны. Выступали, то у летчиков, то у моряков, то у рыбаков. Последние особенно щедры на угощения: горы вареных крабов или креветок сменялись горами жареной камбалы. Если с едой обстояло часто столь блестяще, то с жильем - не очень.
Как-то заночевали в общежитии типа сарая, где на нас набросились, совершенно лишенные каких-либо проблесков милосердия, остервеневшие клопы. Единственное спасение - всю ночь стоять под лампочкой на стуле, то на одной, то на другой ноге, периодически стряхивая наседавших агрессоров, и читать книгу. В те минуты гадкие насекомые казались страшнее самого хозяина тайги - уссурийского тигра. Коего, к большому огорчению, встретить так и не удалось. Поистине, подобные ночи были, как в песне поется - "штурмовыми ночами Спасска" в "волочаевские дни" моих первых профессионально-джазовых странствий "по долинам и по взгорьям".

2. АВАНГАРД-ДЖАЗ-КВАРТЕТ

Так случилось, учась на дневном отделении в консерватории, вынужден был подрабатывать вече-рами (стипендия смехотворная). Поступил в Московское Объединение Музыкальных Ансамблей (МОМА), в частности, в оркестр под управлением Владимира Смагина. Играли мы перед началом ки-носеансов в Доме Культуры завода "Серп и молот". В этом оркестре я и познакомился с 17-ти летним долговязым юношей, игравшем на контрабасе. Толя Соболев, учился в ту пору в Ипполитовском учи-лище по классу домры, увлекаясь джазом. На почве джаза мы подружились, стали музицировать и думать о создании собственного ансамбля, потому что оркестр, в котором мы играли, был, мягко гово-ря, скорее эстрадным. Импровизации там изумлялись, как привидению средь бела дня. В клубе име-лась возможность репетировать, и к нам с Толей на предмет музицирования стали захаживать двое других энтузиастов джаза.
Эдик Эдигаров, игравший, на модном тогда баритон саксофоне, и барабанщик Игорь Нуштаев, яв-лявший своей низкорослой фигурой комично-контрастное дополнение 2-х метровому Толе. Мы начали поигрывать, приходя задолго до начала работы. И все бы ничего, да вот вахтер отказывался нас за-поминать, и возникали постоянные сложности с проходом. Тогда решили прибегнуть к проверенному способу - выпить с ним, чтобы он нас лучше стал опознавать. Купили водки и колбаски (тогда еще свободно продавалась), пригласили виновника, налили ему полный стаканище и себе понемногу. Бди-тельный страж молниеносно "опрокинул" емкость в рот и, отказавшись от предложенной закуски, де-монстративно занюхал полой своего, не первой свежести, халата. Мы выпучили глаза. Вот это класс - даже не закусил! Неужели не противно? В таких вопросах мы были еще профанами.
Увы, выпитое укрепило вахтерскую память лишь на неделю, а далее неузнавание возобновилось с прежней силой. Пришлось смириться - регулярно поить вахтера разорительно.
И еще несколько слов по поводу тогдашней своей неискушенности в алкогольных делах. Работал я в другом оркестре, в ресторане "Будапешт". Придя на работу слегка продрогшим, решил перед нача-лом согреться, "пропустив" граммов сто. Предложил и коллеге-тромбонисту, старшему по возрасту, составить мне компанию. Старший товарищ, с сожалением посмотрев на меня, изрек: «Мне для со-грева надо граммов 700, не меньше, засадить!» Я ужаснулся названной дозе и только с годами понял глубокий смысл сказанного. Но пока продолжим о том, с чего начали.
Вскоре баритониста Эдика сменил альт-саксофонист Веня Федотов. Играл он довольно бойко. Од-но то, что человек умел играть без нот, на слух, делало его, чуть ли не мастером импровизации. С Веней мы подготовили целую программу. Цель, - сыграв ее комиссии МОМА, попытаться получить собственную рабочую "точку" (кафе или ресторан), отделившись от оркестра Смагина. Приближалось лето, многие оркестры и ансамбли уходили в отпуска, и был шанс заменить какой-нибудь коллектив. Прослушивание прошло удачно, - нам предложили "сесть" в кафе "Аэлита", находившееся недалеко от Самотечной площади на Садовом кольце (ныне разрушено). "Точка" являлась джазовой, наряду с кафе "Молодежное" и "Синяя птица". Игравший там квартет знаменитого гитариста Николая Громина уходил в отпуск, и заменить его было для нас, новичков, большой честью. Но обещавший с нами ра-ботать все лето Веня вдруг резко передумал и умотал на юг, подло подставив нас, - приступать, нужно было со дня на день. Замену надо искать срочно, и тут уж некогда выяснять, кто как импровизирует. "Выручил", учившийся в одном училище с нашим ударником кларнетист Лева Данеман, впоследствии одним из последних (аж в 9О-х годах!) эмигрировавший в Америку.
Лева с большим энтузиазмом приступил к работе, но с импровизированием по гармонии, а играли мы достаточно традиционную музыку, дело у него не шло - играл все больше "по соседям". Как я уже упоминал, "Аэлита" - место со своей джазовой аудиторией, и плохо играть традицию там стыдно. То-гда, поломав некоторое время голову над вопросом "быть или не быть», я решил взять "быка за рога" и наши недостатки превратить в достоинства - перестроиться всем под манеру кларнетиста, а у него непроизвольно получался самый настоящий авангард. Так и возник (не от хорошей жизни) наш "Аван-гард-джаз-квартет". Мы с каменными лицами играли какую-то ахинею, но начинали и заканчивали вместе. Главное - сохранять на лице серьезную маску до конца пьесы и, не дай Бог, не рассмеяться в середине. Не без некоторых усилий нам это удавалось и, более того, порой мы входили в такой раж, что, думаю, не уступали ни Сесилу Тэйлору, ни Энтони Брэкстону. Старания не прошли даром: после одного, особо рьяного, выступления к нам подковылял, восторженно потрясая своей клюкой, извест-ный московский художник-модернист и яростный ценитель передового джаза Юрий Соболев (опять мистические совпадения - басист Толя тоже Соболев).
Хромой художник стал осыпать комплиментами: «Да как вы хорошо играете! Ни на кого непохожи! Откуда вы?» И вопрос лично ко мне: «Вы Ганелин?» Пришлось почитателя огорчить, что пока еще нет, но стараюсь... Ганелин и Чекасин к тому времени начали "мутить воду" в Прибалтике, но в Москве прославиться, еще не успели. И пошла молва: появился новый джаз-ансамбль со "своим" лицом. К сожалению, работа в "Аэлите" оказалась недолгой - возвратились из отпуска музыканты Громина - и нас перевели в ресторан "Молодость" на Ленинских горах.
Если "Азлита" - джазовое кафе, то "Молодость" - обычный кабак, куда могла забрести любая шпа-на. Мы же принципиально никаких "цыганочек" не исполняли и денег не брали, что было нонсенсом. Работали на новом месте, отказываясь от заказов, и пропагандируя джаз, хотя от крутого авангарда пришлось отказаться (могли, ведь, и побить). Вскоре дошел слух: хочет нас посетить "ревизор", сам Герман Лукьянов. Заинтересовало его, что это за квартет такой объявился в первопрестольной?
И вот важный гость прибыл, да не один. А с ходившим тогда в его учениках Владимиром Василько-вым, недавно прибывшим из Ульяновска и успевшим наделать много шума своими барабанами. Учи-тель и ученик, наголо выбритые, сев за стол, принялись уплетать принесенные с собой проросшие зерна пшеницы. Гуру - в ту пору "сыроед" - и всех своих приверженцев заставлял страдать тем же недугом. Подкрепившись натуральным продуктом, гости изготовились к поединку, и джем-сэшн бурно начался.
Мы ранее наслышаны о том, что "ревизор" в качестве проверки любит играть специально поперек, чтобы запутать и сбить неопытного коллегу, и готовились к подобным "штучкам". Блюз, например, иг-рали следующим образом: в середине творится черт знает что, но начало квадрата всегда честно отмечается. Ревизор, начав нас испытывать, в итоге, сам "вылетел" из квадрата, а мы с невозмути-мым видом продолжали играть правильно. Он сразу зауважал нас. Я тихо торжествовал. После боево-го знакомства пришлось поступить к Герману в обученье, посему проблема поедания сырой пищи кос-нулась и меня.
Злостным сыроедом стал и упоминавшийся ранее, Эдик Эдигаров. Он тоже отходил свое в учени-ках. Считалось, что сыроедство, помимо всех прочих достоинств, позволяло быть невосприимчивым ни к жаре, ни к холоду. Вот и иллюстрация к сказанному: встретил как-то Эдика на улице зимой в силь-ный мороз в одном костюмчике. На мой каверзный вопрос: "Не холодно?" Он стоически ответил: «Нет!» Но огромный сине-малиновый фурункул на его внушительном носу красноречиво свидетельст-вовал об обратном… Из зимней стужи вернемся снова в лето.
Работа в ресторане продолжалась, и гости захаживали к нам. Как-то на сцену полез еле-еле дер-жавшийся на ногах лысоватый и неопрятный тип. Мы ему отказали, и он ушел огорченный. Тип ока-зался знаменитым певцом Владимиром Трошиным (помните "Подмосковные вечера"?), жившим по-близости и страдавшим в ту пору запоями. В другой раз подвалил на вид весьма культурный гражда-нин средних лет и, сделав нам комплимент («Мальчики, как вы хорошо играете!»), предложил устро-ить запись на радио. Одно то, что мы "хорошо" играем, насторожило. А предложение записаться - вдвойне. Подозрение оказалось не напрасным - гражданин поведал, что работает на радио во фран-цузской редакции (вещание на заграницу - значит кагэбэшник, к тому же). Мы должны ему аккомпани-ровать, а он споет французские песни. Вот и обозначился личный интерес. Так что, просто так, за "хо-рошую" игру, никто на радио записываться не позовет. Тем более авангардистов!
Так мы и работали в этой "Молодости" еще некоторое время. С кларнетистом Левой, не сделавшим успехов в импровизации, расстались. Сменил его саксофонист-баритонист Валера Кацнельсон. Лева не пропал, и позже стал работать на радио в оркестре Ю.В. Силантьева (!) Но и с новым членом со-трудничество длилось недолго. Квартет наш потерял актуальность и распался за ненадобностью.

3. МЕТАМОРФОЗА

После "авангардного" квартета я некоторое время работал в различных местах, пока Герман Лукь-янов не попросил сменить его. Он трудился пианистом и аранжировщиком в ансамбле танцора-солиста Владимира Шубарина. Имея в своем репертуаре для "отмазки" идеологически выдержанный "Танец красных дьяволят", Шубарин отдавал предпочтение джазовой музыке и лихо отплясывал под "Си джем блюз" и "Тэйк файв". Такая работа вполне интересна, и в ансамбле играли очень хорошие музыканты.
В основном, выступали по необъятной столице, но случалось, выезжали и за ее пределы - в об-ласть, а то и подальше. Я, учась на дневном, умудрился съездить в Ленинград и даже в Омск. Как-то в Москве ехали мы в машине на очередной концерт, долго блуждая закоулками в поисках очередного Дома Культуры. Отчаявшись найти, решили спросить у прохожего. Увидев у обочины гражданина, при-тормозили и, открыв дверцу, Шубарин обратился с вопросом: «Извините, не подскажете, где находит-ся...» Не дослушав окончания, прохожий неожиданно сел на снег (была зима), решив, по-видимому, что сидя беседовать сподручней. При этом ноги его оказались под колесами нашего автомобиля. Тут-то мы и заметили, что он мертвецки пьян. Какие уж вопросы!? Пришлось всем вылезти из теплого са-лона и тащить эту "репку", оказалавшуюся достаточно внушительных габаритов. На концерт чуть не опоздали, а ДК находился в двух шагах. Культурно отдохнувший гражданин как раз и шел оттуда. Вот такие, порой, случались забавные казусы.
Примерно в тоже время, я чуть было не поехал в Австрию на джазовый конкурс, проходивший в Вене в 1966-м году. Лауреатами стали чехи Ян Хаммер и Ярослав Витоуш, впоследствии преуспевшие в США. На эту поездку меня подбивал известный московский джазовый деятель и саксофонист-любитель Витя Алексеев (ныне израильтянин). Он имел какие-то "зацепки" в ЦК комсомола и с ним даже ходили туда на собеседования, но затея, к счастью, провалилась, и мы были спасены от неми-нуемого позора. В дальнейшем вместе работали в музучилище (г. Электросталь). В тот период при-ятель тоже отличился - за одну ночь научился играть на сопрано-саксофоне (как в русских народных сказках!). Потому что его к себе срочно пригласил в ансамбль ветеран барабанов Борис Матвеев. Молниеносное овладение инструментом отрицательно сказалось на здоровье - вскоре Витя в "нерв-ном" порыве уволился из училища. Но вернемся к танцам.
Кульминацией работы с Шубариным стали съемки фильма о танцоре, включавшем все его кон-цертные номера, объединенные незамысловатым сюжетом. Помимо "фирменных" мелодий, там зву-чала и моя музыка, и я впервые соприкоснулся с работой в кино. Опять же в первый и последний раз. Фильм этот, "Танцы в современных ритмах", до сих пор чудом сохранился в анналах телевидения и даже, говорят, снова демонстрировался, но увидеть мне его не довелось. Значительно позже, спустя тридцать лет, я снова вернулся к танцам, но уже без танцора. В 1997 году был напечатан первый мой авторский сборник "Старинные танцы в джазовом стиле" для ф-но. Издал ноты любитель джаза, Ру-дольф Ясемчик. Раньше, при коммунистах, такое было бы просто невозможно. Я не состоял в Союзе композиторов, а госиздательства печатали только опусы членов этой важной в ту пору организации.
Недавно в программе дневного "Времечка" (НТВ) я вновь увидел Шубарина, с ним беседовал ве-дущий. Сравнивая внешне себя и его (прошло столько лет!), отмечаю, что сравнение не в мою пользу. Он почти не изменился, а я чуть ли не седой старик. Зато он изменился в другом: вместо исполнения джазовых танцев стал сочинять и петь под гитару приблатенные песни, чем очень гордился.
- Мои компакт диски нарасхват даже у эмигрантов в Америке! - похвалялся он с экрана.
"Наслаждаясь" передачей, позвонил Лукьянову, чтобы и он порадовался за общего знакомого. Гер-ман также смотрел "ящик" и охотно разделил со мной радость.
И, если у ЖДАНОВА от "саксофона до финского ножа один шаг", то у Шубарина от "Танцев в со-временных ритмах" до блатных песен - 30 лет!
Такой, происшедшей с человеком метаморфозой, верный сталинец был бы очень доволен!

4. ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ ЧЕСТНОСТЬ

- Алло! - поднимаю трубку.
- Это Герман. Привет! - говорят на другом конце.
- Да, привет, привет! Давненько что-то не звонил.
- Да, давненько, давненько... Я вот по какому поводу. Ответь на один нескромный вопрос: изменя-ешь ли ты своей жене?
- А почему это тебя интересует? - потупился я.
- Да я вот опрашиваю всех женатых. Брилю уже звонил, Козлову. Все отрицают, а ведь, наверняка, обманываете жен.
- Ну и что из того? Может, кто и обманывает...
- Хочу в этом вопросе честности. Надо заранее известить свою супругу и предоставить ей ту же свободу действий, - развивает мысль собеседник. - Тогда будет честно и справедливо.
- И что же дальше? - недоумеваю.
- Я предупредил свою Инну, что хочу изменить… и разрешил ей, если хочет, ответить мне тем же, - не унимается ловелас-теоретик.
- Ну и как? Изменил?
- Да, изменил! - в голосе появились строгие нотки.
- А она? - переживаю за жену.
- Нет. Лишь заплакала и сказала, что я патологически честен. Так что и вам всем советую также по-ступать.
- Спасибо за совет, - благодарю и пристыжено вешаю трубку.
Время весеннее, и этим многое объяснялось. Очумев от взрывов половых гормонов, забывали пре-дупреждать. Всего не упомнишь!

5. РАЗНОЕ ОБ УЧИТЕЛЕ

Герман Лукьянов всегда считался самым серьезным и авторитетным музыкантом среди джазме-нов. Не в пример многим коллегам, первоначально бывшим инженерами, физиками, химиками и прочи-ми технарями, Герман почти закончил Московскую консерваторию. Учился у А.И. Хачатуряна по классу композиции. Ушел с 4-го курса, дабы избежать распределения в Тмутаракань. Родом из Ленинграда, там и начинал учиться, а затем перебрался в Москву.
Многие считали и считают Лукьянова своим учителем. Очень многих он наставил на путь правед-ный. Однако встречаются так же недовольные, критикующие и высмеивающие.
Среди учеников и партнеров по разным ансамблям были: Владимир Васильков, ЛеонидЧижик (знамени-тое трио без баса); два Игоря (Яхилевич и Высоцкий), ныне живущие в США; Фред Григорович и, конечно, автор этих строк.
Когда я, студент 1-го курса консерватории, с моим другом Александром Раквиашвили впервые по-сетили кабинет-квартиру Германа и, показав ему свои первые джазовые опыты в композиции и импро-визации, некоторое время пообщались с ним, то испытали настоящий шок. Для того времени было почти невероятным иметь такие условия для занятий джазом, какие были у Лукьянова.
Отдельная немаленькая комната с роялем, магнитофоном, с набором его любимых труб и альтгор-нов и чуть ли не полным набором ударной установки! Репетируй и записывайся, не выходя из дома!
А когда он преподал нам урок импровизации, начиная игру с минимального количества нот, и пред-ставил свои изобретательнейшие, оригинальные композиции, мой друг, будучи полностью ошарашен, смог лишь вымолвить: "Он - Ленин!" Я же добавил: "Лукьянов-Ленин! Вождь, одним словом!"
Я довольно долго ходил в его учениках, в числе достаточно обширной группы людей. Это были ин-тересные дни: бесконечные споры по поводу прослушанных записей или передач Виллиса Конновера, обсуждения концертов и выступлений. Безусловно, Герман прививал нам хороший вкус, а его мнения и оценки были строго категоричны. И дело не ограничивалось лишь джазом, возникали философские споры, обсуждалась литература, как проза, так и поэзия.
Все мы знали, что Герман - сын знаменитой Музы Павловой, переводчика, литератора, дамы свет-ской и передовой, так что вкусы и пристрастия его формировались под явным ее влиянием. Когда я сказал своему консерваторскому педагогу Родиону Щедрину, что познакомился с Германом Лукьяно-вым и его мамой, он как-то загадочно улыбнулся и заметил: "Да, я знаю, что у Музы Павловой сын известный джазист, - и добавил. - В свое время в светских кругах ее величали "Тенью Назима Хикме-та". К тому времени я знал, что Назым Хикмет - турецкий поэт-коммунист, укрывавшийся в Москве от реакционного режима на родине. Но почему она звалась его тенью, узнал значительно позже. Однако вернемся к сыну.
Наверное, понятно, что Герман придерживался самых передовых взглядов, как в музыке, так и в литературе. Кумирами джаза в его кругу были: Т.Монк, Дж. Колтрейн, Л.Тристано, Дж. Рассел и, конеч-но, Майлс Дэвис. В литературе - Д.Хармс (настольная книга), японская поэзия, Э.Ионеску (Муза Пав-лова первой перевела его "Носорогов"). Герман и сам писал в духе "хокку" и "танка", придумывал ка-ламбуры и, вообще, был весьма остр на язык. Славился и верлибром. Строчки, прочитывающиеся одинаково в обоих направлениях: МЫЛИ ЖОПУ ПОЖИЛЫМ, приписывают ему. Ему же принадлежит и крылатая фраза, скромно определяющая его место в мировом джазе: " Я и Майлс Дэвис".
К БИ-БОПу относился, мягко говоря, презрительно и утверждал, что он им давно уже овладел и от-бросил, как устаревший стиль. "Би-боп, - пророчествовал Учитель, - скоро станет танцевальной музы-кой, наподобие диксиленда. Однако сейчас этого все еще не произошло. Трудно быть Нострадамусом в джазе.
В кругу Германа было принято обязательно кого-то критиковать, а то и ругать. Например, таких "му-зыкальных пошляков", как О.Питерсона и С.Гетца. Последнего он называл "задворками джазовой сце-ны". Но Била Эванса уважал. Будучи в то время поклонником творчества Т.Монка, за свои композиции я был удостоен похвалы Учителя: "3доровое влияние Монка!"
Не только хорошему вкусу учил своих "детей" Лукьянов, но и хорошим манерам. Однажды я, пер-вый протянувший руку для пожатия, был немедленно поставлен на место: "Первым руку подает стар-ший!" Все же разница в целых восемь лет. Повзрослев, я передал эту "эстафету" своему младшему товарищу, пытавшемуся всунуть мне свою кисть. Он до сих пор боязливо косится в мою сторону при встречах. Подобные уроки остаются как рубцы от ожогов, на всю жизнь.
Непререкаемый авторитет Учителя и личный его пример позволили мне избежать дилеммы - бро-сать или закончить консерваторию, - когда пребывание в ней стало совершенно бесполезным. Герман сказал просто "Бросай!", и я последовал совету, несмотря на долгие беседы с Р.Щедриным и его ве-ликой супругой о неразумности подобного поступка.
Учителем Герман был настоящим, обладающим даром убеждения. И как Иисус своих учеников по-степенно подготавливал к тому, чтобы они, как бы невзначай, стали называть его "Господи", так и наш Учитель плавно подводил к тому, что называть его хотелось не иначе, как "Гений". Недоброжелатели, конечно, словосочетание "Герман-гений" использовали, скорее, как дразнилку. Очень многие хотели вывести его на чистую воду и уличить в шарлатанстве.
Вот, послушайте, как рассказывал о своем единственном уроке, взятом у Учителя, ныне американ-ский трубач Валерий Пономарев: "Подражая К.Брауну и Л.Моргану, я, поначалу, не вполне был уверен в правильности выбранного мной пути. Дабы разрешить все сомнения, напросился в гости к Герману, в надежде получить авторитетный совет. Для начала он попросил меня поиграть то, что я умею, и я начал "чесать" выученные ходы. Вскоре Герман прервал меня словами: - Это слишком традиционно, попробуй посовременней.
Тут мне пришла мысль разыграть его: я начал специально "выдавать" какую-то белиберду, нарочно извлекая из трубы случайные звуки.
- Вот, молодец, уже лучше, - похвалил Учитель. Мне многое стало понятным, я постарался побыст-рее зачехлить трубу, заплатил положенное и распрощался". Комментарии, как говорится, излишни.
Анатоль Франс говорил: "Не прикасайтесь к идолам, их позолота остается у вас на пальцах". Так случилось и с нашим Учителем. Позолота, увы, не только оставалась на пальцах многих, но с годами значительно поистерлась и осыпалась.
Те, кого в молодости он нещадно высмеивал и презирал, постепенно вошли в круг его друзей или он сам вошел в их союз (в частности, в Союз Советских композиторов, чем невероятно горд). Неза-метно приобрелась "тачка", затем другая, сегодня она превратилась уже в престижную "Grand Cherokee". Вдруг появился загородный дом.
Будучи убежденным атеистом, стал собирателем икон. Начал есть мясо и пить вино, которые боль-шую часть жизни изгонял из своего меню. Стал более терпим и умерен в оценках. Начал делать обра-ботки песен своих коллег, советских композиторов. Распавшийся за ненадобностью руководимый им ансамбль "Каданс" злые языки переименовали в "Декаданс", что вполне соответствовало сути - музы-ка зааранжированно-эстрадная: сплошные Latin и Bossa. По поводу чего работавший ранее в "Кадан-се" бас-гитарист Слободин заметил, характеризуя стиль: ДЖАЗ-РОК 40-х ( !?)
И изреченное когда-то Учителем предсказание, что джазмен в России созревает лишь к 60-ти го-дам, если, конечно, не помрет, тоже не сбылось. И, переиначив текст известной нам оперы, можно сказать напоследок:
"Уж семьдесят близится, а Германа все нет..."
Мирового признания и известности нет, как и не было, хотя бы потому, что основную часть своих жизней мы все прожили за железным занавесом, который, увы, слишком поздно для нас приоткрылся.
Напоследок, цитата из речи Хрущева: " Нынешнее поколение Советских людей будет жить при ком-мунизме!» То есть, при расцвете джаза, - истолкуем знаменитые слова по-своему. И вечная память нам, жертвам социализма!"
Ура! или Аминь! (Кому, что больше нравится).

6. ШИРОТА НАТУРЫ

Работаю у Шубарина. Спрашивает меня как-то Владимир: не могу ли сделать инструментовки для его друга, певца Гарольда Пирцхалава? Я, конечно, всегда содрогаюсь, когда нужно идти на эстрад-ные компромиссы, но часто соглашаюсь, потому, как говорят по-русски китайцы: «кусать-то хотца»! Согласился и на этот раз. Тогда, учась в "консе", жил в "общаге" на Малой Грузинской. Назначил певец встречу в ВТО часов эдак в шесть вечера. Я пришел без опоздания, без опоздания и он подъехал на своей "Волге".
- Зайдем в ресторан, там и побеседуем, - приглашает с легким кавказским акцентом друг Шубари-на. Входим, садимся за уютный столик. Я, бедный студент, впервые в таком фешенебельном месте. Вижу, что певец здесь свой человек. Официанты с ним заискивающе раскланиваются. Гарольд спра-шивает, пью ли я и что? Не церемонюсь - говорю, что пью все. Он скромно заказывает триста грам-мов коньяка, какие-то закуски, воду. Нас обслуживают молниеносно. Выпиваем по рюмочке, и начина-ем говорить о деле: какие песни, в каких тональностях и т. д. Он мне показывает принесенные ноты - жуя, пробегаю глазами. Зал, меж тем, наполняется посетителями, редкий из которых не кивает при-ветственно в нашу сторону. "Ну и знаменитость", - думаю. - "Почему же я о нем ничего не слышал"? Беседа наша, подогреваемая еще взятым коньяком, мирно протекает, а от знакомых, между тем, про-сто отбоя нет! Вот уже мелькают лица популярных актеров театра и кино. Все они, без исключения, ока-зываются хорошими знакомыми моего собеседника. Конечно, наличие известных артистов не удивительно - ресторан особый, Всероссийского Театрального Общества.
Наш разговор постепенно уходит от первоначальной темы, а количество закуски на столе и выпив-ки все растет и растет. Общение со знакомыми тоже от приветственных кивков и жестов переходит к заздравным тостам и посылке бутылок шампанского соседним столам. Вот уже и к нам кто-то подса-живается. Пьется на брудершафт. Беседа делается полифонично многоголосой. Голоса крепнут, на-ливаются силой - один другого не слушает. Наливаются и бурно опустошаются бесчисленные бокалы, фужеры и рюмки. Вот и объятия с поцелуями начались, а от них, как правило, рукой подать до мордо-боя... Исподтишка посмотрев на часы, понял, пора сваливать, иначе в общагу не пустят. Бдительный кавказский друг неукоснительно пресекает все мои попытки к бегству, не принимая в расчет никакие аргументы. Вынужден покориться. Тем временем сдвигаются столы, начинаются братания, хоровое и сольное пение, танцы и пляски, шум и гам! Прощай мое общежитие! Третий час ночи, а зал ходит хо-дуном. В центре буйного веселья мой новый знакомый. Надеюсь понятно, что всех угощает он. А ведь начали мы так скромно. Коньяк, водка и шампанское льются рекой! Наконец, какие-то пьяные дамы увлекают за собой щедрого Гарольда. Я понимаю - миг настал, и даю деру. Выбегаю на трезвящий морозный воздух, опасаясь погони. Но, похоже, настырные дамы полностью нейтрализовали моего приятеля. Теперь надо переться на вокзал - дожидаться утра. Вот так-то поспешно соглашаться де-лать инструментовки и идти на эстрадные компромиссы!

7. КМ-КВИНТЕТ

"Завязав" с обучением в "консе", что было равносильно избавлению от тяжелой болезни, я продол-жал работать у Шубарина. Работавший у него саксофонист Игорь, вдруг предложил мне перейти вме-сте в ансамбль пианиста Вадима Сакуна, игравшего в кафе "Молодежное". Притом, - в качестве баси-ста! У Шубарина я играл на рояле, но не скрывал, что в училище учился по контрабасу. Пойти рабо-тать в то самое кафе, возле окон которого простаивал часами, надеясь услышать сквозь толстые стекла обрывки чарующих звуков.
- На басе джаз не играю, - скромно ответил я на лестное и заманчивое предложение.
- Ничего, было бы желание, постепенно научишься, - успокоил Игорь, - Мы будем работать вторым составом, помимо квартета Фомы (Владимира Сермакашева).
Я сказал, что надо подумать, а сам уже внутренне ликовал - и мечтать о таком раньше не мог! Правда, помимо престижности работы в самом джазовом сердце Москвы, имелось и одно существен-ное "но". Если у Шубарина получал сравнительно приличные деньги, то здесь вновь возвращался к сумме, равной студенческой стипендии. Рискну, - решил я, да и дома отнеслись к подобному сума-сбродству как бы снисходительно. Срочно надо покупать инструмент, что вскоре и сделал, приобретя у кого-то по дешевке фанерный, советского производства, контрабас. На первых порах и такой сойдет, а дальше видно будет.
Первым и лучшим ансамблем, игравшем в кафе, был квартет саксофонист Владимир Сермакаше-ва. Остальные участники: пианист Вагиф Садыхов по прозвищу "маленький Мук", недавно приехавший из Баку, контрабасист Андрей Егоров и барабанщик Владимир Аматуни. Наш состав, похуже, включал Валерия Пономарева (труба), Игоря Высоцкого (сакс-тенор), ударника Владимира Василькова, уже напрочь разругавшегося с бывшим своим кумиром Лукьяновым и, наконец, пианиста и руководителя Вадима Сакуна. Понятно, что и я на фанерном контрабасе. Риск мой оправдался - в финансовом от-ношении не проиграл, заведя знакомство с театром "Современник", да изредка писал аранжировки для Москонцерта. Теперь на вечернюю работу ходил как на праздник, целый день поглядывая на часы - не пора ли собираться? То были счастливые времена, одно сплошное удовольствие, хотя занимать-ся приходилось много. С партнером по "ритму", Володей, познакомился ранее, когда он в свите Гер-мана, посетил наш Авангард-джаз-квартет! Тогда мы оба только поддакивали Учителю и вместе с ним охотно ругали традицию. Сейчас совсем другое дело - Сакун сориентирован на ортодоксальный "мэйнстрим". Мы, подчиняясь его авторитету, резко поменяли направление своих вкусов. Саксофонист Высоцкий (не путать с бардом!) - выпавший из лукьяновского гнезда птенец - неистово увлекался Кол-трейном, теперь вынужден несколько умерить свои передовые амбиции, чтобы стилистически соот-ветствовать трубачу "Парамону" (прозвище Пономарева), который кроме "содранных" соло Ли Морга-на ничего не признавал. Мы хорошо понимали, без знания традиции, все передовые искания будут сродни мошенничеству, поэтому решили основательно восполнить пробелы. Выдающийся самоучка, физик Вадим Сакун, стал нашим новым Учителем. Знал он массу джазовых тем, гармонии которых никогда не вызывали сомнений. Не дружа с нотами, все запоминал на слух, а слух и память у него отменные. Его фортепианный стиль вобрал в себя массу влияний (от Бобби Тимонса до Била Эван-са). Самым слабым звеном в ансамбле оказался я. Учеба в консерватории стала лишь отягчающим обстоятельством, Прекрасно понимал - музыка делается именно здесь, а не там. Поэтому старался, как мог, загладить свою "вину". Конечно, эпизодически и раньше случалось брать бас в руки, но то баловство. Здесь совсем иные требования. Следовало скорее достигать определенного уровня, а то выгонят! И я очень серьезно взялся за освоение джаза на басе.
Три года занятий в училище и владение ф-но, сказалось положительно. Дело быстро пошло. По-мимо домашних занятий, регулярно собирались с барабанщиком в подвале кафе (перед работой и в свободные дни) для занятий ритмом. Добивались синхронности в щипке струны и удара по тарелке. Васильков в вопросах метра и ритма профессор, и многие вещи, сказанные им тогда, стали мне по-нятны лишь значительно позднее. От него впервые узнал о различных полиритмических и полиметри-ческих хитростях, поэтому заслуженно ввожу его в ранг одного из моих джазовых Учителей! В игре нашего ритм дуэта он, конечно, был лидером, а я лишь следовал за его ведущей тарелкой, стараясь дергать струну одновременно с ударом его палки. Пальцы не успевали заживать от кровавых мозолей - нужно быстрее наверстывать. "Невидимые миру слезы" никого не интересовали. Помню, как-то раз Володя "учил" окаменевшей буханкой хлеба по голове, приговаривая: «Играй ритмичней, играй рит-мичней!» Не скрою, во время этого "урока" мы оба находились весьма под градусом, чем и было вы-звано такое болезненное для меня аргументирование. Разумеется, меня привлекала сольная игра больше, чем аккомпанемент. Очень хотелось виртуозничать. За это часто получал замечания от учи-теля, хотя очерствевшая буханка, к счастью, больше в ход не пускалась. Он добивался от меня ров-ных "четвертей" и точных "сбивок" к слабым долям такта, ставя в пример Андрея. Егорова, игравшего у Сермакашева. Ритмический тандем Аматуни-Егоров просто идеальный. В свободные дни специаль-но приходили послушать их игру. Егоров также занимался в подвале. Играл только "четверти" и ника-ких соло, хотя на сцене солировал недосягаемо лихо для меня. Сначала удивляло, как ему не надое-дает заниматься такой скукотищей? Лишь позже уяснил, что главная и основная задача басиста - ак-компанемент, а не соло. Трудно с этим смириться (хотелось играть, как Скотт Ля Фаро), но пришлось.
Несмотря на официально малые деньги, получаемой заплаты, случались и "халтуры", резко по-правлявшие финансовое положение. Эти мероприятия проходили в иностранных представительствах при содействии Управления по обслуживанию Дипломатического Корпуса (УПДК), откуда звонили и приглашали ансамбль к определенной дате. Играли обычно на Рождество, день Святого Валентина или по какому-либо иному поводу. На таких "играх" ненадолго погружались в иной, весьма отличный от российско-хамского, мир. Смокинги и фраки, вечерние туалеты дам, запах дорогих духов и сигарет, невиданные напитки, - сплошные "леди и гамильтоны". Если квартет Сермакашева "застолбил" амери-канское посольство, то мы играли во всех остальных - от Норвегии до Ирана. В последнем – посол назойливо просил исполнить известную песню про персидскую княжну, которую наш необузданный герой бросает за борт, и стал подпевать, когда его просьбу исполнили. Бесчинство Стеньки дипломат не только простил, но и заплатил вдвойне, когда мы по его просьбе переиграли 15 минут сверх огово-ренного времени. Не менее щедрым был Новый год и в посольстве Норвегии - викинги оказались даже добрее всех. Там я с удивлением заметил, как и западные люди способны не соблюдать меру в вы-пивке. Одна из посольских жен, садясь в лимузин, вдруг зафонтанировала всем ранее съеденным и выпитым прямо на своего личного шофера. Зрелище дико понравилось - и им, значит, знакомы наши пороки! Обычно в посольствах до начала работы мы развлекались, заглядывая в камины и печные вьюшки (все посольские особняки старинные) с криком: «Майор Пронин, ку-ку!» Или что-то в этом ро-де, стараясь позлить вездесущих чекистов. На столах, как правило, для гостей разложены сигареты вроссыпь рядом с фундаментальными зажигалками и, конечно, вкуснейшие соленые орешки. Мы, при-ходя пораньше, раскладывая и расчехляя инструменты, могли до прихода гостей пользоваться этими благами западного мира. Очень оборотистым в подобных вопросах проявил себя будущий америка-нец Парамон. Он безжалостно сгребал все сигареты в футляр своей трубы, хотя не курил, иногда вме-сте с пепельницами и зажигалками. Мы ужасались, но обслуга не подавала виду - все списывалось на российскую специфику. Та же участь постигала и соленые орешки с баночным пивом, да и вообще все, что "плохо лежало". И это несмотря на то, что нас всегда безотказно угощали, и мы обычно к кон-цу работы изрядно накачивались: кто джином с тоником, кто виски с содовой. Вот уж действительно - пусти козла в огород!
Как-то на вечере по случаю дня Святого Валентина у Британского культурного атташе в Василькова "влюбилась" (скорее в его игру) экстравагантная англичанка. Его друзья, понимая всю бесперспектив-ность подобного романа, ликовали и подзадоривали Володю: «Соглашайся, не раздумывай! На Лубян-ке и свадьбу сыграете...» Надо отдать должное товарищу - он вовремя спохватился, и мы все верну-лись восвояси целыми и невредимыми.
Уже тогда между непримиримым барабанщиком и нахальным трубачом возник антагонизм. Буду-щий артблэйковец прозвал врага - "крэзя" (от английского "сумасшедший"). Васильков, в свою оче-редь, называл недруга "парашей", имея в виду, конечно, тюремный сортир. Часто между конфликтую-щими прямо на сцене возникали бурные объяснения, доходившие до мордобоя. "Параше" казалось, что "крэзя" играет много лишнего в аккомпанементе и мешает солисту, что, увы, в большинстве случа-ев оказывалось правдой. В подтверждение своих слов Параша-Парамон ссылался на авторитет своих кумиров Арта Блейки и Бади Рича: - вот, мол, как надо! Со стороны Крэзи следовал всегда решитель-ный отпор, имевший словесный эквивалент: «Я твоего Бади Рича на хую вертел!» Надо признать - сказано сильно, вполне по-русски. Возразить у будущего американца слов не находилось...
Послушать импульсивную игру ниспровергателя Бади Рича приходило много поклонников. Прихо-дил, постукивая тростью, слепец в черных очках, и присаживался к столику музыкантов возле сцены. Бывал он часто, пока кумир не отвадил своего почитателя весьма оригинальным способом - сорвал с бедного инвалида очки и спросил напрямик: - Ты, правда, что ли, слепой? После этого вопроса бедня-ги и след простыл.
Дом сталинской постройки, на первом этаже которого располагалось наше кафе, гэбэшный - жили там сотрудники и их семьи. Не правда ли, лучшего места для джаза и не придумаешь? Всегда под присмотром! Были и отрицательные стороны такого соседства. Как-то подвыпивший сотрудник спус-тился из своей квартиры к нам, на "огонек", подошел к сцене и, достав пистолет, потребовал у пиани-ста сыграть "Мурку". Ну, прямо, как на Диком Западе! Только репертуар не тот. Неизвестно, чем бы закончился "вестерн", если бы бдительные комсомольцы-дружинники вовремя не подоспели и ласково не увели "старшего брата" от греха подальше домой отсыпаться. Кафе курировалось ЦК комсомола, представляя отдельно взятую "потемкинскую деревушку", куда регулярно приводили гостей с Запада - показать, что у нас тоже все есть и, даже, джаз. А гостей было хоть отбавляй: тут тебе и угнетенные африканцы, и дружественные кубинцы, и американцы - дезертиры Вьетнамской войны (здесь их чест-вовали как героев), и передовой Дин Рид собственной персоной, и Анджела Девис, и много-много про-чей разной шпаны, плясавшей под советскую дудку. Нас, конечно, интересовали и встречи с зарубеж-ными джазменами, которые, хоть и изредка, но посещали Союз. "Джемовали" на этой сцене с Бадом Джонсоном, но это было до меня. Я же помню "джем" с Джерри Маллиганом, который приезжал на очередной Московский кинофестиваль в качестве мужа супруги, кинозвезды. Прибыл он, естественно, без инструмента. Оно и понятно: баритон не Флейта - зачем везти такую тяжесть? Здесь, как из-под земли, достали… альт - но он замечательно на нем отыграл - будто бы всю жизнь только и играл на альте! Впервые услышали джазмена такого уровня живьем, но наш Фома ему ни в чем не уступал (ни в скорости, ни в тщательности обыгрывания гармоний), что и отметил заморский гость. Один примеча-тельный момент: когда гостю предложили сыграть тему Сонни Роллинса "0лео", он ответил, что не знает такой (?!). Все удивились, хотя мне было понятно - не хочет играть тему коллеги-конкурента. Не сыграв темы, прекрасно импровизировал на стандартную гармонию последней. Когда же заиграли его знаменитую "Лайн фо лайн", тут уж автор был "на коне"!
После потрясения Джерри Маллиганом ожидало и еще одно, даже более сильное. Состоялся в 1967 году в Таллинне международный джазовый фестиваль, для участия в котором прилетел из США, ярко заявивший о себе, квартет Чарльза Ллойда. В состав входили молодые звезды: пианист Кейт Джарет и барабанщик Джек Ди Джанет. На фестивале с их выступлением вышла некоторая заминка - власти долгое время не давали санкции на концерт, боясь, видно, что после этого Эстония непремен-но потребует отделения от СССР (шутка!). Квартет в Москве проездом и, кажется, по дороге туда, а не оттуда. Их, разумеется, собирались привезти в наш джазовый "уголок Дурова". Я пришел пораньше, как свой, проникнув черным ходом через кухню. У главного - творилось невообразимое (ажиотаж страшный, хотя никаких объявлений не вывешивалось), бедные дружинники с трудом сдерживали напор страждущих. И вот идут... Зная имена, мы еще не знали, как они выглядят. Впереди - высокий и худой, больше похожий на индуса, чем на негра-мулата, с саксофоновым футляром в руках. Ну, это, без сомнений, сам Ллойд. За ним остальные: басист с зачехленным басом (белый) - забыл имя. Ди Джанета узнали по принесенной им с собой тарелкой, как принято у барабанщиков. И, наконец, - по-следний, мелкорослый тоже мулат с маленьким футляром сопрано саксофона. Еще один саксофо-нист! Что же они без рояля? Где Кейт Джарет?! Гостей усадили за наш музыкантский столик. Хозяева, - кто где - прислонившись к стенам. Гости дорогие стали расчехлять инструменты и настраиваться, Ди Джанет привинтил свои тарелки. Публика замерла в ожидании. Пока ведущий, комсомольский дея-тель, вещал что-то вступительное, Ллойд демонстративно погрузился в чтение Библии, держа книгу на коленях. «Вот это класс!» - подумали мы, атеисты, Наконец, ведущий пригласил гостей на сцену и они "грянули". Заиграли в два саксофона (сопрано и тенор) без рояля, под барабаны и бас. «Кто же вто-рой саксофонист? Где же пианист, может, не приехал?» - ломали мы головы. Ллойдовцы, тем време-нем "залудили" на полчаса что-то очень передовое, поздне-колтрейновское, фугообразное, без опре-деленного метра и ритма. Не скажу, что это очень потрясло. Такую "современку" и мы могли "месить" не намного хуже, что значительно легче, чем правильно играть традицию! Наигравшись вдоволь на своей дудке (надо отметить, очень виртуозно), сопранист сел за рояль. Тут стало ясно, что это и есть "пропавший" Кейт Джарет. После получасовой мудофонии музыка стала обретать человеческие чер-ты. Справка: рояль в кафе второй, а то и третьей свежести. Более-менее сносно на нем мог играть, лишь изучивший все западающие и сломанные клавиши, Вагиф Садыхов. Однако и под пальцами американской звезды плохенький, отслуживший свое, трофейный Бехштейн вдруг зазвучал как пре-восходный, концертный Стенвей. Это действительно чудо! Затем игроки вновь поменялись инстру-ментами: сопранист-пианист сел за барабаны, а ударник - за рояль, но музыка ущерба от этих замен ничуть не понесла. Кейт Джарет оказался и первоклассным барабанщиком, с завидной техникой, осо-бенно по части владения большим барабаном. Джек за роялем тоже мало, чем уступал своему парт-неру. Тут мы с Юрой Ветховым не выдержали и с горя даже пустились в пляс, пораженные такой уни-версальностью. Потом сумбурный "джем". На сцене воцарился ниспровергатель всея и всех, Герман со своими "сыроедами". Как всегда, заиграл не те темы и не в тех тональностях, но очень "современ-но" (вне гармонии), дабы утереть нос заокеанским колтрейнистам - мы тоже не лыком шиты! Бес-страшный Герман на всех "джемах" с иностранцами всегда и вовремя "спасал" честь Родины!
Естественно, после таких потрясений мы сильно "надрались", В кафе продавалось только сухое, но сакуновские друзья (физики) частенько приносили водку, а то и спирт. Да и не только они... Ввиду ис-ключительности события, дело затянулось допоздна, и публика вывалилась на улицу Горького, когда уже светало. Ночи короткие. Начало лета. Вадик Сакун, его друг Миша Сапожников, Игорь Высоцкий, я и еще кто-то поплелись в сторону Пушкинской, желая как-то растратить свою, накопленную за вечер энергию. Повод вскоре представился. Дойдя до музея Революции, били ногами по мраморной, с золо-тыми буквами, вывеске. Такая форма протеста! Не разбив ее, но испачкав, поплелись дальше, отча-янно шумя. Когда вышли на бульвар и свернули к Никитским, совсем рассвело. Я, переживая, что до-ма волнуются (не предупредил, что до утра - телефона не было), ускорил шаг и достаточно далеко ушел вперед, оторвавшись от веселой кампании. Вдруг слышу и вижу: от Никитских едет навстречу "воронок". Ну, думаю, патруль как патруль - это их работа милицейская такая. Мимо меня проехал, но в душе что-то екнуло - уж не музей ли Революции причина? Иду, как можно, твердой походкой, не обо-рачиваюсь. Слышу - машина затормозила. Слышны и объяснения. Потом снова поехала. Оборачива-юсь: бульвар пуст. Сомнений нет - повязали! Связь с надругательством над музейной вывеской стано-вится все отчетливей. Наверное, кто-то, разбуженный шумом, увидел из окна антисоветское бесчинст-во и позвонил. Народ у нас бдительный! Но, слава Богу, что в противовес неуемной народной бди-тельности существовало и могущественное "телефонное право". Вадиков отец занимал какой-то важ-ный пост в верхах - недаром Сакун детские годы провел с родителями в Штатах. "Право" безотказно сработало и на сей раз - нарушителей отпустили с миром. От хулиганских выходок вернемся вновь к музыке. Вскоре нам предстояло выступить на джаз-фестивале. Проходил он в помещении Московско-го Института Инженеров Транспорта (МИИТ). Готовились заранее и тщательно. Я был удивлен, что мои коллеги написали каждый себе соло и старательно учили их, вовсе и не собираясь играть спон-танно. Заставили и меня. Пришлось подчиниться, написать и выучить наизусть. Как будто это импро-визация. Чтобы не рисковать, считали они. Я этого делать не любил, всегда надеясь на авось! Ответ-ственность большая – ожидался приезд самого Виллиса Коновера с супругой, что и случилось к все-общей радости. И даже выходка опекавшего джаз композитора Вано Мурадели не смогла испортить праздничность происходящего. А было следующее: в ответ на свист в зале, - как известно, в джазе это лучшая похвала солисту, - грузный телом "опекун" поднялся с кресла, грозно потребовав: «Если свист не прекратится, прекращу фестиваль!!!» Все очень перепугались, но свистеть не перестали. Его более передовые коллеги (Эшпай, Флярковский) объяснили деятелю, - в джазе так принято, и фестиваль продолжился. Очень интересно выступил оркестр Вадима Людвиковского, исполнивший "Дивертис-мент" Георгия Гараняна. Имел громадный успех и ансамбль "Крещендо", сыгравший "Былины-Старины" Алексея Зубова. Одна несущественная деталь. Перед началом каждого концерта в радио-записи звучали фанфары, сочиненные мною и записанные на три голоса Валерием Пономаревым. Сей факт имел место, хотя вряд ли об этом кто помнит и знает...
Вот на сцене КМ-квинтет п/у Вадима Сакуна. В числе прочих пьес, исполняется и обязательная, со-ветская, мелодия Андрея Эшпая из к/ф "Карьера Димы Горина" в обработке руководителя. Свое напи-санное соло, конечно, забываю, но "от фонаря" играю даже лучше. С тех пор, упаси Бог, никаких соло никогда для себя не пишу!
По окончании фестиваля Коновер приглашает участников на банкет и показ джазовых фильмов в американское посольство, откуда потом отважные счастливчики выносили охапками джазовые пла-стинки – случилась щедрая бесплатная раздача. Наши комсомольские шефы, в чьем ведении находи-лось кафе, категорически запретили идти на поклон к капиталистам. Ослушание грозило увольнением! Мы покорно не пошли - потом кусали локти от зависти.
Фестивальное выступление КМ-квинтета попало в сборную пластинку, как тогда было принято (од-на лишь пьеса Эшпая). Мы стали лауреатами и продолжили свою работу в кафе, пока меня и Василь-кова не сманили в свой ансамбль Козлов и Пищиков.
В заключение скажу: общение с физиком-джазменом Вадимом Сакуном дало мне очень много в по-знании джазовой музыки. Это настоящие, почти как у Максима Горького - "мои университеты"! И са-мым лестным стали слова Вадика, сказанные, правда, "по киру": «Ты играешь сейчас лучше, чем Его-ров». Я поверил, что это близко к правде. Ведь, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Впослед-ствии мой тогдашний кумир Егоров пошел в народный оркестр Людмилы Зыкиной играть на треуголь-ной бас балалайке и объездил, чуть ли не весь мир (!).

8. БАЙКИ ПРО ФОМУ

Жил в 60-е годы в Москве музыкант по прозвищу Фома. Играл на теноровом саксофоне, считаясь лучшим из лучших. Играл как "штатник" и, разумеется, - джаз. Вечерами выступал со своим квартетом в известном в прошлом джазовом центре, кафе "Молодежное", что на теперешней Тверской, а тогда - улице Горького. Много народу приходило послушать Фому, приезжали и из других городов. Квартет прогремел на весь Союз, но за рубеж еще не выезжал. Как-то так случилось - их, наконец, решили послать на международный джазовый фестиваль в Прагу.
Там частые гости американские джазмены во главе с ведущим джазовых программ "Голоса Амери-ки" Виллисом Коновером. Это ли не верх блаженства – попасть туда? И вот встречает ликующий Фома своего пианиста, и спрашивает:
- Ты что будешь брать с собой в дорогу, раз едем не надолго?
- Ну, как что? Раз не надолго, - самое необходимое: мыло, полотенце, зубную пасту и щетку, смену белья...
- А! - прерывает Фома чистюлю пианиста, - Ну тогда я вообще ничего не возьму!
Коллега не удивился. Всем давно известно, - маэстро не дружит с Мойдодыром. Эта недружест-венность проявилась с еще большей силой в Чехословакии... После успешного выступления на фес-тивале наш герой решил себе сделать скромный подарок, обновить изрядно поношенную обувь, и отправился в магазин. Москва в те советские времена была столицей всяческих дефицитов. На этом фоне чешская обувь котировалась достаточно высоко. И, побывав за границей, даже в соцстране, не купить себе что-нибудь из шмоток, считалось бы непростительной глупостью.
Зашел Фома в обувной магазин, выбрал нужный размер и решил примерить, а в Праге, как никак Запад, хоть и социалистический. Подбегает к нему очаровательная, молодая продавщица, усаживает в кресло, что-то ласково лопоча по-ихнему, и начинает снимать с клиента его, видавшие все прелести социализма, чоботы, разношенные донельзя. У них так принято обслуживать клиента. Культура! Шуст-рая продавщица, быстро и ловко управившись, в изумлении держит в руках ископаемую обувь.
О, гонимый МОЙДОДЫР! Надо ли объяснять догадливому читателю, что спартанское отношение нашего маэстро к предметам туалета, распространялось и на носки. Сняв с Фомы его московский бо-тинок, девушка лишь на мгновенье отшатнулась под напором мощной струи характерного запаха, уда-рившей в ее нежный носик. Подавив свою слабость, она, как ни в чем не бывало, стала помогать кли-енту, надеть, выбранную им пару элегантных туфель. Отдадим должное мужеству и выдержке труже-нице прилавка: юная пражанка обслужила советского клиента, не прибегая к помощи противогаза или других средств химической защиты, а наш спартанец Фома вернулся в Москву в шикарнейших туфлях, будучи этим не менее гордым, чем успешным выступлением.
В начале 70-х приоткрылся эмиграционный клапан и потянулся народ на Запад: кто в Израиль, а кто и в Штаты. Джазу партия родная окончательно перекрыла кислород: закрылись кафе, перестали проводить концерты и фестивали. И решил Фома, как все умные люди, дать деру - назвавшись евре-ем, подался за океан, на его (джаза) историческую родину. Да вот незадача: хотя наш Фома и был лучшим саксофонистом, но играл очень традиционно, ориентируясь на своего кумира Джонни Гриф-фина, а кругом уже бушевали колтрейнисты, ладовый джаз и джаз-рок.
В музыке Фома соблюдал честность и принципиальность до консервативности - "современку" не любил и не играл. Но, оказавшись в Штатах, понял, что без «ладухи» не обойтись, и решил найти учи-теля, чтобы заполнить пробелы. Учитель отыскался достаточно быстро - под Колтрейна здесь не иг-рал только ленивый - и Фома явился на первое занятие. Преподаватель попросил ученика поиграть.. Фома заиграл в манере, которой так восторгались его поклонники в Москве, Играет и играет, а учитель слушает и слушает, не останавливая. Тогда ученик остановился сам и покосился на учителя - не уснул ли он? Учитель вместо того, чтобы упрекнуть в традиционности, как ожидал ученик, упал перед Фомой на колени и чуть ли не со слезами на глазах сказал: «Научите меня этому! Научите традиции! Я вас буду взамен учить тому, чему вы хотите научиться, и денег не возьму». Это вполне устраивало не отя-гощенного излишними баксами эмигранта - на том и порешили. Научился ли Фома "современке"? Не-известно. Говорят, что теперь играет все больше на ф-но. Но в то, что штатник традицией овладел, под руководством Фомы, охотно верим!
Хоть в чем-то сбылась мечта дорогого Н.С. Хрущева - догнать и перегнать США... В мясе и молоке - бесполезняк, а вот в джазе, что, почтя невероятно, один все-таки умудрился! Догнал! За это простим Фоме все его странности: нелюбовь к Мойдодыру и прочие спартанские штучки.

9. ТИШЕ ВОДЫ, НИЖЕ ТРАВЫ

На пике своей популярности квартет Козлова-Пищикова пригласили в Вильнюс на джазовые кон-церты. Помимо выше названных, в ансамбль входили: Васильков на барабанах и я на контрабасе.
1968-й год. Разгар лета. Ехали в купе. В вагоне пустовато. Лишь еще одно купе занято двумя муж-чинами. Притом по соседству с нами, а мы - возле купе проводника. Выехали под вечер. Чтобы было не так скучно, прихватили литра два сорокоградусной из расчета на троих. Козлов непьющий и неку-рящий, и вообще... архитектор! Он не в счет. Как только поезд тронулся, так сразу и началось откупо-ривание с разливанием. Очень не терпелось начать резвиться. Алексей Семеныч все-таки пригубил для приличия и стал рассказывать про какие-то запрещенные книги, про белоэмигрантов Савенкова и Шульгина, и еще что-то увлекательно-антисоветское.
А за стеной соседи, те самые мужчины, о которых мы забыли на время. Да они и не подавали ника-ких признаков своего присутствия поблизости. После увлекательных и серьезных историй, рассказан-ных Козловым, требовалось немного расслабиться, потому и последовали бурные выходки нашего барабанщика. Он бегал по коридору почти голым, бросался на пол, голову высовывал в коридор и, зажимая ее дверью, дико орал, имитируя совершенное преступление. Голова, торчащая из купе на уровне пола и зажатая дверью, должна была пугать идущих по коридору случайных пассажиров, что и происходило, приводя автора трюка в неописуемый восторг. Сюжет сей шутки навеян отрезанной го-ловой Берлиоза из недавно прочитанного в журнале "Москва" романе М.Булгакова.
Художества длились до самой ночи. Но, по мере улетучивания винных паров, наше поведение ста-новилось все более спокойным. Наконец, почти окончательно протрезвев, совсем угомонились и за-валились спать.
Мы то успокоились, но в соседнем купе, где те самые мужчины, началась какая-то возня, ругань, женские вскрикивания, повизгивания и хихиканье. Помним, что никаких женщин там сначала не было. По характеру звуков можно предположить одно из двух - режут или насилуют. Скорее - второе. В об-щем, спать искренне мешали, а то, что мы сами кому-то могли мешать целый день, как-то не приходи-ло в наши буйные головушки. В своем глазу бревно не заметив, - как говорится, - в чужом... За что и поплатились!
Алексей Семеныч, решительно натянув штаны, пошел выяснять причину шума. Отсутствовал всего несколько минут и вернулся с таким лицом, что в первое мгновенье мы его даже не узнали - столь был бледен и испуган. «В чем дело? Что случилось?» - стали допытываться, перебивая друг друга. Стар-ший товарищ, как-то ссутулившись и приложив палец к губам, стал подавать знаки, чтобы мы резко сбавили нюанс громкости. Послушно перешли на шепот. Тревога мгновенно передалась и нам. Страх - чувство стадное. « Леша, не томи! Что стряслось?» - не терпелось нам. Наконец, присев на койку - в ногах правды нет - Семеныч вымолвил надтреснутым голосом:
- Там КаГэБэшники каких-то баб ебут!
- Почему КаГэБэшники? - усомнился кто-то из нас.
- Да потому что только я рот открыл, как мне в нос малиновые книжечки с гербами тычут. Да и гово-рят: « Еще раз сюда сунешься - тебя и твоих дружков мигом из поезда вышвырнем! Понял? Мы - при исполнении, а ты нам мешаешь!»
Услышав такое, каждый из нас стал копаться в своей памяти, вспоминая все прегрешения пред родной Советской властью. На дворе конец оттепели, и гайки опять начинали закручивать потуже. Наше дневное веселье теперь выглядело как сплошное непотребство, а то и того хуже... Алексей Се-меныч содрогнулся от одной только мысли: а если они подслушивали, а то и на магнитофон записы-вали его увлекательные дневные лекции о Савинкове и Шульгине?
Васильков с тоской подумал, что нигде не прописан и живет в Москве на птичьих правах. Пищиков тоже нашел у себя какой-то грешок, и не один. Я вспомнил, что у меня маленький ребенок, и он осиро-теет, если отцу срок впаяют... Жутко стало от подобных мыслей. Всем известно всесилье "органов" и то, что они шуток не понимают. Занятие джазом является, конечно, отягчающим вину обстоятельст-вом. Вот с такими гадкими мыслями ожидали мы утра, - какой уж тут сон - казалось, вот сейчас рас-пахнется дверь и нам крикнут магическое: « Вы арестованы!»
Никогда еще не тряслись так поджилки - мы явно не годились ни в диссиденты, ни в правозащитни-ки. Но никто не врывался, да и за стеной все стихло. Спокойней на душе не становилось - скорей бы уж наступило это "утро стрелецкой казни". Часы тянулись как пункты бесконечного обвинительного заключения...
И только, увидев в окно перрон Вильнюсского вокзала и удалявшихся бойцов невидимого фронта, даже не оглянувшихся в нашу сторону, мы понемногу стали оттаивать, хотя с мест вставать все еще не решались. Вдруг все же подъедет "воронок" и нас вежливо, но строго попросят пройти. Немного успокоил по-утреннему бодрый голос проводника: - Вы что, выходить не собираетесь? Или решили назад ехать?
Проводник весел, а он то, наверное, в курсе дела. Значит, пронесло. Ура, не повяжут! Веселье ва-гонного служащего передалось и нам.
К счастью, история продолжения не имела. Слегка припугнули и только. Чекисты тоже люди и им иногда нужно расслабиться, а тут какие-то фраера вдруг мешаются под ногами - как не припугнуть! Но здравость суждений вернулась к нам на обратном пути в Москву. Надо ли объяснять, что вели мы се-бя, на сей раз, "тише воды, ниже травы".

10. БУЛКИН

Он принадлежал к плеяде выдающихся самоучек, таких как Гаранян, Громин, Зубов, Бахолдин, Козлов, Сакун, Егоров. Все они по основной специальности были "физиками", а "лириками" их сделала любовь к джазу. Они сумели себя проявить активно в обеих областях, большинство из них с годами сделалось профессиональными музыкантами и даже членами Союза композиторов (Гаранян, Козлов). Лишь один остался верен первой профессии и сделал карьеру ученого, это пианист Вадим Сакун.
Герой нашего повествования Валерий Буланов (Булкин - прозвище) тоже был физиком и без кавы-чек, но любовь к джазу взяла свое. "Барабаны, которые вальсируют тоже" (название знаменитой соль-ной композиции Буланова) стали для него в жизни всем. Буланов - представитель новой школы - по-теснил таких корифеев, как Лаци Олах и Борис Матвеев. Коронный его трюк - исполнение тремоло на малом одной левой рукой, в то время как правая "выписывала кренделя" по другим барабанам.
В числе других джазменов-самоучек он впервые представлял советский джаз за рубежом, неодно-кратно выезжая на международные фестивали. Валерий Буланов, наряду с Гараняном, Громиным и Козловым, приобрел европейскую известность. Его друзьями стали швейцарский барабанщик Пьер Фабр и польский - Тадеуш Бартковский. Да и с самим Виллисом Коновером он был "на ты". Вершиной признания успехов явилась ударная установка, подаренная ему одним из почитателей, богатым фин-ским меломаном. В ту пору, кроме чешской "Тровы", других моделей в стране не имелось (английские "Премьеры" появились позднее). И иметь американский "Грейтч" да с тарелками "Цильджиан" каза-лось невероятным чудом. Но с годами, по мере все большего погружения Буланова в мир Бахуса, ле-гендарная установка почти вся утерялась по частям...
В середине 60-х появился у Валерия конкурент. Из Ульяновска приехал Владимир Васильков, тоже самородок, ставший профессионалом, закончив Гнесинское училище. Первоначально будущего конку-рента старший товарищ "зачислил" к себе в ученики-сподвижники (вместе выпивали, слушали магни-тофон и пластинки, спорили). Булкин-Буланов, не зная практически нот - партию для него приходилось писать словами: здесь молчи, здесь ударь - держал в памяти огромный репертуар. Помнил массу тем и мог безошибочно напеть любое место из прослушанной записи (барабанщик с хорошим слухом!). Общение двух незаурядных исполнителей привело к появлению необычного ансамбля (фортепианное трио), в котором роль пианиста возложил на себя Васильков, Буланов остался при своих барабанах, а басистом стал автор этих строк, тесно общавшийся с первыми двумя.
Ульяновский уникум интересовался не только барабанами, но и списывал с магнитофона соло мас-теров (Колтрейна, Дэвиса, Сильвера), проверяя результат на всегда имевшимся под рукой плохеньком ксилофоне. Особенно тщательно в записи отражались все ритмические тонкости исполнения. Василь-ков подготовил несколько концертных номеров, включавших темы своего кумира, Хореса Сильвера, буги-вуги и что-то из Питерсона (!) Чтобы барабанщик так лихо "чесал" на ф-но, - большая редкость. А ритмической безукоризненности (это ставилось во главу угла) могли позавидовать многие "настоя-щие" пианисты, Когда давали кому-нибудь послушать наши записи, слушатели не верили, что на роя-ле так играет не пианист. Конечно, для Америки такое не в диковинку. Как известно, Арт Блэйки перво-начально - пианист, а Джэк Ди Джанет почти не уступает в пианизме своему постоянному партнеру Кейту Джаррету...
Выступали мы в кафе "Ритм" на Миуссах, и трио имело оглушительный успех. Тогда же Буланов отметил мои достижения в игре фразой: «За тобой, как за каменной стеной!» Имелась в виду пульса-ция, создаваемая мной на басе. Я на седьмом небе от счастья, а играли мы с большим "заводом", что передавалось восторженной публике. Для "завода" засаживали перед началом по полному стакану коньяка. По окончании концерта, хорошенько пропотев, абсолютно трезвели - хмель выходил во вре-мя игры.
Увы, жизнь трио оказалось краткой - друзья стали врагами. Поводом для ссоры, конечно, послужил спор о ритме и метре. У стойки бара в кафе "Печора", тогдашнем джаз клубе, конфликтующие стороны обменялись пощечинами и плевками, после чего отношения прервались навсегда.
С наступлением джаз-роковых 70-х наш маэстро стал постепенно сникать как музыкант. Появление в джазе бас-гитары и новых ритмов не принял и ответил на эти новшества лишь усиленным употреб-лением спиртных напитков. Одного из молодых джазменов, игравшего, на новом инструменте, назы-вал не иначе, как просто "бас-гитара", без имени и фамилии.
Регулярное пьянство джазовой звезды превратилось в серьезную помеху в общении с коллегами. Валерий стал ненадежным партнером. И у него появился друг-дублер, Валя Погожев, в критические моменты заменявший звезду, если та делалась невменяемой. Так вышло в один из приездов гитари-ста Громина из Дании. Николай, давно живя за границей и будучи несколько не в курсе многих москов-ских перемен, по старой памяти, пригласил Булкина выступить с ним.
На сцене возвышались две ударных установки, и, когда "звезда", будучи изрядно под градусом, не справлялась, то на помощь приходил безотказный ассистент Валя. А исполнялась популярная компо-зиция Пола Дезмонда в размере пяти четвертей, которую и трезвому играть нелегко...
Жил Валерий вдвоем с престарелой мамой, имел вполне взрослую дочь - жена давно его покинула - кормился редкими частными уроками да маминой пенсией. Как позже выяснилось, мать охотно со-ставляла компанию сыну в алкогольных вопросах и сама резво бегала в магазин за бутылкой. Вале-рий Юрьевич никогда и никому не признавался, что страдает "русским недугом", а если на это намека-ли, страшно возмущался и обижался. Был человеком гордым и помощи ни у кого не просил, поэтому о лечении не было речи. Долгие годы Булкин нигде не работал (по трудовой книжке) и, когда я в начале 80-х, предложил ему поступить преподавателем в Электростальское музучилище, то он охотно согла-сился. Душка-директор, будучи падок на имена и звания (Буланов был рекомендован как гордость со-ветского джаза), простил вновь поступившему большой перерыв в стаже. Обычно такой вопрос без объяснения в милиции не решался.
Валерий Юрьевич, насколько мог, горячо взялся за работу, но... порок вскоре напомнил о себе, и новый педагог стал появляться на работе все чаще в черных очках, как-то разговаривал в сторону, скрывая заплывшие глаза и перегар. А вскоре и совсем исчез на несколько месяцев, как раз после ранее описанного выступления с русско-датским гитаристом. Настолько это эмоционально выбило из колеи впечатлительного Булкина.
К этому периоду относятся и потери последних частей подаренной ударной установки. А вскоре и вовсе печальное известие: Валерий скоропостижно скончался. Притом произошло это вполне детек-тивно. Мать утром пошла в магазин за бутылкой для опохмеления. Старушке стало там плохо, и она умерла, не дождавшись "скорой". Когда об этом сообщили сыну, то помер и он. Не перенес шока от перспективы оказаться беспомощным! Вот так погасла в прошлом звезда первой величины! Валерию Юрьевичу Буланову было еще далеко до пятидесяти...

11. ОТКУДА БЕРУТСЯ ПРОЗВИЩА?

Дело было возле кафе "Времена года", в Лужниках. В то время там играли джаз, и работал состав под руководством Берлоги .
Берлога - могучей комплекции, роста не низкого, но хромал и ходил с палкой, а играл на басе. В со-став ансамбля входили, кроме прочих, известные - Данило и будущий трубач "Вестников джаза" Вале-рий Пономарев или, проще, Парамон.
Как-то летом сидели они в перерыве на свежем воздухе возле кафе, отдыхая. Внезапно появилась надежда правящей в то время партии и всего мирового пролетариата в лице уборщицы с метлой. Как и положено, в неизменном синем халатике, неопределенного возраста и пола. «Надежда» начала мести, поднимая клубы пыли. Клубы эти, как туман над Темзой, скрывающий из виду Тауэр, плавно поглощали тела мирно беседующих. И под энергичное шарканье метлы силуэты друзей окончательно скрылись из виду.
Берлога, пришедший сообщить, что антракт заканчивается и пора продолжать работу, никого не заметил и, начав аллергически чихать, поспешил ретироваться. Уборщица продолжала, неистово раз-махивая метлой, наступать на своих классовых врагов. Все-таки музыканты - представители культуры, хоть и ресторанные.
Из глубины серого облака первым раздался жалобно-примирительный голос Данилы:
- Нельзя ли мести в другом месте? Разве не видите, что мы тут сидим?
Рьяная ударница дворницкого труда хладнокровно проигнорировала реплику чуждого элемента. То-гда в поединок включился наглый от природы Парамон.
- Мать, иди-ка на х.. отсюда! - бескомпромиссно изрек будущий артблейковец.
Такого оскорбления не смогла вынести "раба любви" к метле и, замахнувшись на обидчиков, заво-пила в сердцах: - Молчи, рыжий пес! И ты, дятел, заткнись!
Слова эти, донесшиеся из эпицентра взрыва гнева, услышал вновь возникший руководитель Бер-лога, они ему очень понравились, точно соответствуя характерам и внешности правонарушителей. С тех-то пор в полку московских джазменов прибыло, и появились два новых титула: "Парамон-рыжий пес" и "Данило-дятел"!

12. НЛО

Еще живя в Астрахани и учась в музучилище по классу контрабаса, я пытался на нотной бумаге отобразить нравившееся звучание джаз-оркестра. Зная несколько "красивых" и пряных нонаккордов, старался расположить их по инструментам - написать аранжировку. Радиопередачи Виллиса Конове-ра тогда уже слушал, а из грампластинок в моем распоряжении имелся лишь "Наш ритм", исполняе-мый оркестром Утесова с интригующим соло тенор-саксофона и не указанным солистом, что органич-но вписывалось в общую картину неуважения к личности в советской стране. Пьесу эту пытался пере-вести в нотную запись, попутно восхищаясь неведомыми мне оркестровыми приемами и звуковыми красками. Разумеется, считал - Утесов сам пишет музыку и инструментует ее (!). Спустя много лет, работая в его оркестре, понял, что сильно заблуждался, на сей счет.
В те времена (конец 50-х) в стране наблюдался настоящий бум больших джазовых оркестров. На гастроли к нам периодически приезжали: то Гос-джаз Азербайджана п/у Тофика Кулиева, то оркестр Бориса Ренского из Минска, то джаз из Киева и, наконец, Олег Лундстрем. Естественно, не пропускал ни одного концерта и старательно запоминал, даже зарисовывал, составы оркестров, их посадку на сцене, исполнителей и записывал репертуар. Наиболее близким к джазу, из всех гастролеров, оказал-ся Лундстрем. Его коллектив к тому времени, кажется, уже перебрался из Казани в Москву. Решил предпринять отчаянный шаг - показать маститому артисту свои опыты.
Набравшись храбрости, пришел в гостиницу, где поселились гастролеры, узнал номер комнаты маэстро и стучусь. Открыл дверь сам Олег Леонидович. Я представился: вот, мол, учусь по контраба-су, увлекаюсь джазом, пробую писать аранжировки. Не затруднит ли вас посмотреть?
Маэстро приветлив. Охотно взяв из моих рук нотную тетрадь, стал листать ее. Несмотря на нали-чие в номере рояля (жил в "люксе"), Олег Леонидович просмотрел рукопись лишь глазами. Меня это очень поразило: надо же, и без инструмента слышит (!). Мэтр вернул рукопись и сказал, что надо про-должать в том же духе, в общем, неплохо, но следует изучать созданное мастерами. Окрыленный, я покинул гостиницу, надеясь с еще большим усердием взяться за постижение тайн аранжировки. К со-жалению, в городе, не имелось ни одного человека, с кем можно было бы обсуждать интересовавшие меня вопросы.
Прошло несколько лет, и я приехал в Москву летом погостить у дяди. Кажется, тем летом и удалось попасть в Лужники, на концерт Бэни Гудмана, без проблем купив билет в обычной театральной кассе. Впечатление ошеломляющее, хотя джаз для меня пока - темный лес. В тот же приезд попал и на ор-кестр Лундстрема в Зеркальном театре сада Эрмитаж. Запомнилось, на концерте присутствовал, не-давно вернувшийся из космоса, Герман Титов. Он, приковав к себе всеобщее внимание при входе в театр, позволил мне, успешно перемахнув через ограду, оказаться в числе зрителей. В антракте и после концерта удалось попасть в поле зрения Олега Леонидовича и напомнить о себе. Возможно оттого, что не столь уж часто на гастролях заходят в гости начинающие аранжировщики, он меня вспомнил и был радушен.
Я спросил: «Нельзя ли попользоваться нотами из библиотеки оркестра для анализа?» Лундстрем представил меня библиотекарю оркестра, контрабасисту Александру Гравису, и тот любезно дал мне на дом несколько партитур (взамен я оставлял паспорт), которые я, ликуя, за ночь переписал. Среди них были: “I beginning to see the light” Эллингтона, "Юмореска" и "Экспромт" самого маэстро и ряд других, тогда мне не известных, джазовых "стандартов", привезенных непосредственно из Шанхая.
Эти работы очень помогли и я, учась в консерватории, показывал их своему педагогу по инструмен-товке, Евгению Петровичу Макарову. Он живо интересовался джазом, несмотря на свою кровную связь с военными духовыми оркестрами.
Следующая, третья встреча с Лундстремом состоялась в 80-х годах. К тому времени я успел доста-точно "наследить" в джазовом мире Москвы. Мэтр всегда ратовал за использование народных мело-дий в джазовых композициях и аранжировках, подтверждая это личным примером. Поэтому, когда я предложил для его оркестра свою фольклорную композицию "Богатырская поступь", он проявил ис-кренний интерес. Правда, первая репетиция прошла "блин комом". Встречает меня у входа контраба-сист и жалуется: «Вчера переезжал на новую квартиру, таскал мебель, повредил руку - играть не могу, извини!» Встречает барабанщик и вторит басисту: «Только что из больницы, - экзема. Поэтому играть не могу, извини!» Не отстает от первых двух и трубач: «Вчера перепил, подрался, губу разбили. Где уж тут играть? Извини!» Я в недоумении. Не оркестр, а лечебно-трудовой профилакторий... Неужели и у них там, "за бугром" тоже такое отношение к работе? Думаю, что "безжалостный" капитализм к по-добным вещам не располагает.
Но, несмотря на столь трудное начало и не очень удобный размер (пять четвертей), композицию все одолели и даже исполнили на фестивале. Дальнейшего творческого контакта, однако, так и не получилось. Оркестр являлся постоянным полигоном талантливого аранжировщика Виталия Долгова, а с ним соперничать сложно. Но обнаружилась и более простая причина. На репетиции я несколько раз сделал замечание за несмолкаемую болтовню одному из саксофонистов, который "блистал" ста-рательно выученным соло Колтрейна из "Гигантских шагов" (оно на все случаи жизни!). Колтрейнист, как потом выяснилось, состоял "тайным советником" Олега Леонидовича, и имел, как поговаривали, на него влияние, поэтому с той поры от оркестра я был прочно и надежно отлучен.
В заключение - снова о приятном. Общение с маэстро на репетициях было позитивным и в смысле энергетики: он для своих почтенных лет всегда юношески бодр, ясен мыслью и неравнодушен к юмо-ру. Поэтому, и аббревиатура в названии рассказа расшифровывается не как Неопознанный Летающий Объект, что привычно, а как - Неутомимый Лундстрем Олег, что вызывает восхищение!

13. ДВЕ БАЛЛАДЫ

Первая. "Баллада о невеселом кабачке".

В 19б7году, когда, распрощавшись с консерваторией, женился и осел в Москве, разыскали меня посланцы театра "Современник" - тогда он еще находился на Маяковке - и предложили писать музыку к спектаклю. На вопрос, откуда узнали обо мне, ответили, что им посоветовал Родион Щедрин, к кото-рому они первоначально и обратились с этим предложением. Сам он, по занятости, отказался, посове-товав ученика, и, таким образом, мне впервые в жизни предстояло написать музыку для театра и для какого (!).
Пьесу американского автора Эдварда Олби "Баллада о невеселом кабачке" ставил молодой ис-ландский режиссер, стажировавшийся в Москве. Драматург прославился нашумевший пьесой "Кто боится Вирджинии Вульф?" В Союзе ставился впервые, и ожидалась сенсация. Консерваторский учи-тель охарактеризовал меня ярым джазистом, что импонировало молодым постановщикам, и мы горя-чо взялись за дело. В театре тогда скопилось достаточно много любителей джаза. Из них самые ярые - Михаил Козаков и Валентин Никулин. Музыкальным руководителем работал, в прошлом джазовый ударник, Владимир Маганет. Рабочим сцены подвизался, в дальнейшем ставший ведущим джазовых программ Радио "Свобода", Дмитрий Савицкий. Он недавно в одной из своих передач поведал миру об этом. Так что, компания подобралась теплая и вполне одержимая. Я с увлечением включился в работу. Наконец-то, на практике можно воплотить свои джазовые идеи. Моя музыка имела успех, мно-гие даже напевали некоторые мелодии. И вот настал момент сделать магнитозапись - в театре, по бедности, своего оркестра не имелось, и спектакли шли под фонограмму. Обратились на радио. Джа-зовый оркестр Людвиковского пребывал в отпуске (лето), поэтому пришлось довольствоваться медно-саксофонной группой оркестра Ю.Силантьева (написал я для биг-бенда без струнных).
Такая подмена слегка огорчала, но сроки сдачи спектакля поджимали, и ждать возвращения из от-пуска людвиковцев мы не могли. Силантьевцы стали озвучивать мою партитуру. Конечно, манера игры у них не совсем джазовая, но, тем не менее, результат оказался вполне приличным. Оркестрантам музыка понравилась, хотя мое имя они слышали впервые. Солист оркестра, Товмас Геворкян, имев-ший звание заслуженного, даже попросил написать специально для него пьесу, на что, конечно, я с радостью согласился.
На этом и заканчивается история со спектаклем "Баллада о невеселом кабачке" и начинается дру-гая, тоже весьма невеселая.

Вторая. Баллада для саксофона-альта с оркестром.

Получив столь лестное предложение от солиста оркестра Силантьева, я принялся за работу. Ввиду того, что солист не был джазменом и не импровизировал, импровизацию пришлось для него написать. Манера игры тоже, конечно, была не бесспорной (старая школа А.Ривчуна с отчаянной вибрацией), но надо радовался и такому подарку судьбы. Пьеса заказчику понравилась, и он решил ее записать в фонд радио.
Дирижер тоже не был против, но вышла какая-то заминка с муз-редактором, главенствовавшим над оркестром. Мне аккуратно намекнули: чтобы запись состоялась, надо редактора угостить. «Но как? - подумал я. - Подойти и сказать незнакомому человеку: пойдемте, выпьем?» Но больше никто в этом деликатном вопросе мне ничего дельного посоветовать не захотел или не смог. День записи наступил, мне выписали пропуск, и я оказался в студии.
На дирижерском пульте перед Юрием Васильевичем возвышалась внушительных размеров кипа партитур - не я один желал быть исполненным и записанным. Тем временем доброжелатели указали на невысокого, коренастого человека с гривой седеющих волос и неприступным выражением лица.
- Вот, - сказали доброжелатели, - это тот самый!
«Как же подойдешь к такому? - подумал я в отчаянии. - Да он и значительно старше меня, к тому же!» А время неумолимо приближалось к началу. Куда надо было пригласить для угощения, мне тоже посоветовали. В двух шагах от Дома звукозаписи (Садовое кольцо перейти) находилось популярное в народе кафе "Олень", где на розлив продавалось шампанское и коньяк.
Борясь со своей природной застенчивостью, я с неимоверным трудом "взламываю" свой рот сло-вами: «Не хотите ли пройти в кафе "0ленъ", напротив?» За точность слов не ручаюсь, но смысл их суровый редактор уловлил и, вместо «как вы смеете» вдруг, расплывшись в улыбке, согласился и да-же стал торопить: «Пойдем быстрее, а то не успеем!» Мы галопом домчались до "Оленя" и вот я уже заказываю два по 250 "Бурого медведя", убойной смеси коньяка с шампанским. Торопливо закусив конфеткой, бегом назад - запись начнется с минуты на минуту. Суровый и молчаливый редактор пре-ображается на глазах - теперь я чуть ли не его лучший друг. Он, весело хохоча, успевает поведать, что семь раз попадал в вытрезвитель, но на службе никто не знает, потому что его верная подруга вовремя перехватывает почту, Я дивлюсь такой откровенности, но не долго - вот мы и в студии.
Ким Иваныч (кажется, так звали редактора) бросается к дирижерскому пульту и, отыскав в куче нот мою пьесу, кладет ее сверху. Значит, с нее и начнем. Силантьев согласен - с начальством спорить не привык. Запись проходит успешно, и все остаются довольны. В перерыве мне все те же умные люди объясняют дальнейший сценарий.
Теперь вместе с другими исполненными авторами нужно идти в ресторан Дома архитекторов, что поблизости, и заказать столик. Туда через некоторое время, как бы невзначай, заглянет сам "лохма-тый", так за спиной называли дирижера за его неуемную копну волос. "Лохматому" надо подать знак, мол, сюда, Юрь Василичь, к нам, к нам! И, оказавшегося "случайно" в нужное время, в нужном месте маэстро, следует хорошенько угостить. Прямо детектив!
Столик мы, авторы, заказали, а дальше шло все как по нотам... и ушли мы из ресторана под закрытие.
Вот так завершилась вторая баллада, превратившись из баллады для саксофона в балладу о ставшем в тот вечер весьма веселом, кабачке "Дома архитекторов".

14. ДЖАЗ В ТЕАТРЕ И НА ТЕЛЕВИДЕНИИ
ИЛИ
« ...И МУЖА ВАШЕГО ПОМНЮ».

После успешного дебюта с "Балладой..." поручили мне писать музыку и к следующему спектаклю "Декабристы". Хотели сначала Шостаковича, но тот отказался (слишком мелко, наверное, для него), а тут я под рукой, да и платить меньше - не велика птица! Музыка, на сей раз, нужна серьезная, симфо-ническая, что мне тоже жутко интересно. По ходу пьесы требовались: мазурка, марш, вальс и полонез.
Я взялся за дело с большой охотой, написал быстро и постановщик остался доволен, а ставил сам Олег Николаевич. Запись музыки осуществлял теперь оркестр Кинематографии под управлением Эмина Хачатуряна (один из представителей знаменитого семейства). Очень меня поразили тогда два обстоятельства. Первое - записывали практически без репетиций - глазами просмотрели, что называ-ется "с листа". Второе - в группе тромбонов играла женщина (!) да притом концертмейстер, т.е. глав-ная.
Впервые встретился с живым симфоническим оркестром, но, увы, в первый и последний раз. "Де-кабристы", как и "Баллада", долго еще не сходили со сцены и я даже получал какие-то копейки в виде авторского гонорара… Вскоре и Михаил Козаков занялся режиссурой, и, реализуя свои джазовые сим-патии, решил поставить на телевидении спектакль "Черные блюзы Лэнгстона Хьюза". Он сам хотел читать стихи негритянского поэта на фоне джазовой музыки, написать которую попросил меня. Работа опять увлекла, и я с удовольствием отдался ей. Увы, фонограмму снова пришлось поручить записы-вать медной и саксофонной группам оркестра Ю.Силантьева. Людвиковцев почему-то, как и прежде, заполучить не удалось. Но вышло не плохо, и все снова остались довольны. Помимо большого орке-стра, потребовался также малый состав и живая певица, изображавшая, по замыслу, негритянку. Это попросили сделать популярную в то время джазовую вокалистку Лолу Хомянц. Аккомпанировали ей Вадим Сакун (ф-но), Валерий Пономарев (труба), Игорь Высоцкий (тенор саксофон) и я на контрабасе. Таким составом мы вечерами играли в кафе "Молодежное", московской джазовой Мекке.
Трубач и саксофонист, помимо игры, также и снимались в этом спектакле в роли музыкантов-статистов. Поэтому, когда они с общим потоком эмигрантов оказались в Штатах, бдительная служба немедля пленку с записью спектакля размагнитила. Наказанными оказались все! Также поступали и с кинофильмами. Поэтому тоже уехавший народный любимец, Савелий Крамаров, надолго исчез с со-ветских экранов.
Значительно позже Козаков снова вернулся к этой теме и сделал повторную версию, но уже на фирме "Мелодия" (вышла пластинка) с музыкой Бориса Фрумкина и с "негритянкой" Ларисой Долиной, тогда еще баловавшейся джазом.
Я к тому времени с этой, достаточно высокой социально-культурной полки успел свалиться почти на пол - играл в ресторанах. Связь с театрами и телевидением утерялась навсегда. Но вернемся опять в то хорошее время. "Засветившись" столь удачно на телевидении с Козаковым, я был вскоре замечен и другими режиссерами. Познакомился с Александром Прошкиным и Константином Худяко-вым, тоже большими ценителями джаза.
С первым мы стали работать над спектаклем по детективному роману Грэхема Грина "Третий "че-ловек". На главную роль режиссер собирался пригласить, входившего тогда в моду, Армена Джигар-ханяна. И девицы из постановочной группы визжали от восторга, ожидая, что восходящая звезда даст согласие. Но до этого, как и до многого другого дело так и не дошло...
По части музыки, режиссер хотел получить от композитора главную тему, лейтмотив. Я долго при-носил ему все новые и новые мелодии, но они неумолимо отвергались. Когда подобная ситуация затя-гивается, невольно задаешься вопросом: «Или я полный бездарь или просто не понимаю, чего хотят от меня?» Я лез из кожи до тех пор, пока не понял, что требовалось нечто "запоминающееся", т.е. похожее на все, что звучало в советских фильмах тех лет. В дальнейшие годы мастерами таких "лейт-мотивов" стали Андрей Петров и Микаэл Таривердиев. Принеся нарочито пошлую, на все похожую мелодию и, внутренне краснея, я неожиданно был похвален возгласом режиссера: «Вот это то, что надо!» Но "продажа души дьяволу" не состоялась - вмешались более могущественные силы: совет-ские танки вошли в Прагу, а писатель Грин что-то вякнул в защиту чехов. Сразу же спектакль сняли, а я был спасен от позора, не став автором пошлой мелодии.
С режиссером .Худяковым все было значительно плодотворнее. Решил он поставить не что-нибудь, а "Алису в стране чудес" Льюиса Кэролла. Музыка планировалась джазовая, и я написал пар-титуру для биг-бенда. Но события в Чехословакии произошли и партия, нагадив в чужой стране, как обычно, начала закручивать гайки в своей. Напуганный и танками, и звучанием биг-бенда, музыкаль-ный редактор Михаил Бланк умолял заменить медь деревянными духовыми, по-видимому, считавши-мися политически нейтральными - флейтами, гобоями, кларнетами. Я не стал упорствовать, получи-лось даже очень оригинально, хотя и это не спасло... Но о печальном чуть позже.
А пока происходила запись музыки в Доме на улице Качалова. Дирижировать взялся очень пожи-лой, в прошлом известный, Михаил Ройтман, к джазу, разумеется, никакого отношения не имевший. Но ладно бы - к джазу! На репетиции выяснилось, что он очень туговат на ухо и все время переспра-шивает (человек давно на пенсии, а тут халтура подвернулась). Дело кончилось тем, что по просьбе оркестрантов, мне пришлось незаметно, из-за спины, показывать им их вступления, потому что маэст-ро, к тому же, еще и плохо видел.
Второй забавный эпизод на этой записи: я осмелился, будучи сильно развращен джазом, в одном из музыкальных номеров, в партии фортепиано проставить лишь буквенные обозначения аккордов. Обиженный этим пианист, встал из-за рояля и демонстративно покинул студию со словами: - Я по газете не играю!
Так что аккомпанировать Вале Никулину, проникновенно исполнявшему джазовую балладу, при-шлось мне самому.
Теперь об обещанном печальном. Спектакль прошел в эфире и даже повторялся, но, когда через несколько лет, двое из снимавшихся в нем, мои друзья Валерий и Игорь покинули Союз, то пленку... правильно! - размагнитили. Очень уж распространенным это было методом воздействия на непатрио-тичное поведение.
В дальнейшем телевидение возобновило спектакль с таким же названием, но с музыкой Евгения Геворгяна и новым режиссером.
Тем временем или чуть раньше угораздило меня снова написать музыку для "Современника", и опять джазовую. То была пьеса Эдуардо де Филиппо "Искусство комедии" в постановке молодого ста-жера Людмилы Голубковой. Записывали музыку Герман Лукьянов (труба), Андрей Русанов (саксофон), ставший позднее преуспевающим американцем, Виктор Дорохин (барабаны), ставший в дальнейшем преуспевающим попсовым композитором, и я (контрабас), так никем и не ставший.
Еще чуть раньше, в промежутках между телевидением и "Современником", приятель Владимир Ма-ганет сосватал меня (из лучших побуждений, конечно) с театром Советской Армии. Понятное дело, название театра отпугивающее, но я, по слабости воли и тяге ко всему неизведанному, согласился. Долго встречался с солидным, ходившим с тростью, дядечкой, режиссером Александром Шадриным, и обсуждали музыку к пьесе Лопе де Вега "Овечий источник" (Фуэнтэ Овехуно). Музыка, разумеется, должна была быть испанизированной, и пришлось некоторое время изучать народные испанские пес-ни и романсеро, чтобы проникнуться нужным колоритом.
Режиссеру понравилось написанное, но спектакль по каким-то причинам так и не был поставлен. У меня, как память о том периоде, сохранился "Испанский вальс". Но режиссер на этом не успокоился и решил ставить пьесу комсомольского поэта Михаила Светлова "Бранденбургские ворота" на военную тему. Режиссер бывший фронтовик, да, к тому же, инвалид, потому и ходил с тростью. Сами понимае-те, с джазом тут выходит натяжка и опять попахивает "продажей души", так как музыка, в основном должна состоять из песен, стилизованных под песни военных лет. Скрепя сердце, все же решил по-пробовать и захотел даже джазировать подобные песни. По мере написания, показывал заготовки ре-жиссеру, приезжая в известное своей пятиконечностью здание.
Там и столкнулся, притом вторично, с достаточно известным впоследствии композитором Влади-миром Дашкевичем. Первая встреча произошла в начале 60-х, когда я приехал в Москву на разведку - узнать, как поступают в консерваторию. Зашел и в Гнесинский институт. Там и встретился с общи-тельным, словоохотливым абитуриентом, который, успев закончить ВУЗ по химии, теперь собирался учиться на композитора. Что же, стремление похвально, Бородин тоже химик! Показав на радостях будущему Бородину свою юношескую сонатину в духе Моцарта, получил ряд поучений, не со всеми из которых согласился, но промолчал, учитывая более зрелый возраст нового знакомого. В тот год быв-ший химик и поступил в гнесинский к Николаю Пейко, а я, спустя два года - в консерваторию к Щедри-ну.
И вот в стенах театра Советской Армии вторая встреча, когда я принес на суд режиссера очеред-ную порцию джазированных военных песен. Шадрин (почти Щедрин, мистика!) чем-то неудовлетворен в моих эскизах, и призвал в качестве третейского судьи музыкального руководителя театра, коим и оказался вездесущий Дашкевич. Опять я выслушал ряд поучений, впрочем, вполне справедливых (неуместная джазовость портила дело). О той, первой встрече он, разумеется, не вспомнил и видел меня как бы "впервые". Режиссеру понравились дельные замечания музрука, а я подумал: «Вот, пус-кай он вам и пишет». Последующее сотрудничество Дашкевича с мелодекламатором Еленой Камбу-ровой подтвердило, что подобные пафосные, псевдогероические опусы и были его стихией.
Придя домой, осознал, что взялся не за свою тему и опять стою на пороге "продажи души дьяво-лу". Жил я тогда без телефона - связь односторонняя, что порой спасало от ненужных контактов. В то время почти от дома, с Пресни, до площади Коммуны, где театр, ходил уютный трамвай. Положив подмышку пухлый сценарий и решив прервать затянувшийся, ненужный контакт, воспользовался удобным транспортом. Войдя в пятиугольное здание, вручил сценарий тосковавшему привратнику и попросил передать сей талмуд хромому режиссеру.
Естественно, что меня больше никто не разыскивал, но и в театральном репертуаре знакомое на-звание так и не появилось. Примерно похожим образом завершился новый роман и с "Современни-ком". Решила Галина Волчек поставить "На дне" Максима Горького (о как далеко от джаза!), а тут я опять болтаюсь. Ну, она и ко мне: напиши музыку. Я, понятно, встрепенулся: какую? неужели джаз? Ан нет! Говорит, надо использовать мелодию каторжно-тюремной песни "Солнце всходит и заходит», и чтобы она, видоизменяясь, звучала на протяжении всего спектакля, передавая различные состояния героев.
Я, загасив как окурок робкий голос подсознания - опять не за свое дело берешься - принялся за ра-боту. Решил - коль не джаз, то пускай будет "современка". Написал вариации на тему этой мерзкой песни в духе Шенберга для струнного квартета. Результат, конечно, предугадать не трудно. Замысел оценен не был - тему песни Волчек узнать не смогла и подумала, что ее разыгрываю.
Так вот дважды дьявол мою душу не принял. Видать, не вкусной показалась. Этой последней исто-рией и заканчиваются похождения по телецентру и театрам. Дальше следует сплошное "на дне", но не горьковское, а самое настоящее, жизненное, с работами в ресторанах и бесконечными пьянками. Всплыть удалось, но ой как не скоро! Ряд лет спустя, в Лаврушинском переулке столкнулся нос к носу с Олегом Табаковым. Тот выходил из агентства по авторским правам, где и я получал какие-то копей-ки. Тогда не подозревал, что Табаков помимо исполнителя, может оказаться и автором. А он таки был им, и весьма преуспевающим.
На мой вопрос, сопровождаемый, вероятно, не слабым перегаром: - Леонид Ильич, я Крупская. Вы меня помните? Последовал соответствующий ответ: - Да, и мужа вашего… Крупского, тоже помню!

15. КАК Я ХОТЕЛ ПРОДАТЬ ДУШУ ДЬЯВОЛУ.

Был на радио в 60-е годы замечательный джаз-оркестр п/у .Вадима Людвиковского, официально именовавшийся Концертно-Эстрадным. Слово "джаз" резало слух партийным бонзам. Играли в орке-стре лучшие музыканты страны: Геннадий Гольдштейн, Константин Носов, Алексей Зубов, Владимир Чижик (трубач, не путать с пианистом), Борис Фрумкин, Александр Гареткин и др. В тот период музы-кальным руководителем являлся Георгия Гаранян, а Людвиковский считался художественным руково-дителем. Базировались и репетировали в клубе министерства финансов, расположенном недалеко от Красной площади. Многие музыканты захаживали в гости. Центр города - удобно! Захаживал и я, при-нося иногда пьесы, в надежде, что сыграют.
Я тогда работал тоже в оркестре, но п/у Утесова. Из множества пьес, приносимых мною, ни одна так и не прозвучала в эфире. Мне объясняли, что пишу слишком сложно и не похоже на ту звуковую гладь, которая должна, по мнению музыкальной редакции, услаждать неискушенный слух простого советского человека. Требовалось мажорное, бодрое, а у меня все не то. Зачем посвящение какому-то Хоресу Сильверу? Да и диктор запнется, произнося непривычное, несуразное имя! Музыканты ор-кестра переиначили название в "херес" Сильвера. Херес, как известно, сорт вина, и очень этим забав-лялись.
Не хотелось писать как все, в бодро-советском стиле. Считал подобное уступкой принципам, изме-ной джазу и вообще продажей души дьяволу. Но Жора Гаранян стал убеждать: напиши одну пьесу попроще, для отвода глаз - редакция пропустит, а дальше легче будет и дело пойдет. В ту пору был я весьма морально неустойчив: пил, безобразничал, потом раскаивался, просил прощения и пр. Короче - дал себя уговорить!
Решил: продам один раз душу дьяволу, посмотрю, что из этого получится. И вот, буквально насилуя себя, сочинил какую-то пьесу в стиле тех, что звучали в эфире. Мало того, еще и партии сам из парти-туры выписал - так хотелось, чтобы побыстрей сыграли. Пришел на репетицию, раздал ноты. Все ка-кие-то сидят насупленные, мрачные, но сыграли и Жора говорит: «Теперь то, что нужно, но, увы - нас разгоняют...» Я слегка опешил. Вскоре выяснились и подробности: на днях Людвиковский по пьянке угодил в милицию и на Радио незамедлительно пришла "телега", а этого только и ждали. Руководство во главе с Лапиным давно точило зубы на этот рассадник джазовой заразы, и повод представился.
Собрал я ноты, положил в портфель и пошел гулять по Москве. Шел и размышлял: хотел продать душу дьяволу, а тот не принял. Значит, делать мне это противопоказано! Меня же и наказали. Раз-мышляя, вышел на набережную Москвы-реки.
«И зачем теперь нужны эти ноты? - думал. - Куда их деть?»
Затем раскрыл портфель, достал партитуру, партии (сколько потрачено времени, сил!). Пустил их по ветру. И полетели над водой белыми чайками нотные листы в сторону Крымского моста.

16. ОТРЕЧЕНИЕ.

В разгар бушевания моего джаз-рок ансамбля "Шаги времени" поступило предложение записаться на радио (!). Для бедного, неизбалованного советского джазмена это всегда большая честь. Вдруг великое ракетно-ядерное государство нисходит до того, чтобы потратить на какую-то идеологически сомнительную мелюзгу драгоценное время и метры дефицитной магнитной ленты. Понятно, надо дрожать от счастья и биться в радостной истерике. Мы и бились, и дрожали, не думая, как весь ос-тальной капиталистический мир, о каких-то там (тьфу ты!) деньгах. Не в деньгах счастье...
Естественно - запись записи рознь. При всей лояльности держава, конечно, не могла допустить, чтобы нечто подозрительное внезапно вырвалось на просторы непорочного советского эфира, и про-стой советский человек услышал бы какую-то крамолу. Говоря без выкрутасов, ничего подобного не могло зазвучать из радиоточек, находящихся на кухне в каждом доме, т.е. по первой программе. По приемнику - еще, куда ни шло! Но всего надежней - вещание на заграницу, в традициях потемкинских деревень: мол, у нас все есть... кроме секса, конечно! Из-за того, что в программе ансамбля имелась пьеса "'Образы Испании", нам и предложили записываться для испанской редакции Иновещания.
Когда, по прошествии нескольких дней, радостная дрожь в коленках, наконец, утихла, я объявил о грядущем "счастье" ребятам. Дрожь передалась им тоже. Но, когда и они отдрожали (через неделю), отправились мы на эту запись. Договорились встретиться у дверей гостеприимного дома Радиовеща-ния и Звукозаписи на улице Качалова.
Народ добирался, кто откуда. Я и трубач Дима поехали из училища, из Электростали. Прибыли ча-са за два и поплелись от Курского пешком через весь город, надеясь по дороге отобедать. Повезло: зашли в пельменную недалеко от ЦК ВЛКСМ. Насытив желудки, и идеологически очистившись лишь близостью к указанному зданию (ЦК), отправились дальше по маршруту. Пришли вовремя, а тут и ос-тальные подоспели.
Выписали пропуска по заранее предоставленному списку, и мы переступили порог "радио-храма". Ласковые, но непреклонные милиционеры произвели неназойливый досмотр футляров и чехлов на предмет обнаружения оружия и боеприпасов. А чему удивляетесь? Вдруг, войдя в студию, захотим устроить государственный переворот, начав орать в микрофоны: «Большевики, сдавайтесь! Наши в городе!» Но, слава Богу, мы не те, за кого могли нас принять бдительные стражи. Нам лишь бы сыг-рать без ошибок!
Сидим в просторной студии, настроились и изготовились к игре. Звукорежиссер дает команду, на-чинаем играть... - Стоп! - звучит неожиданно. - Начните сначала. У нас неполадки.
Начинаем снова. Примерно на том же месте - опять "стоп" и так еще несколько раз. Понятно, что подобные остановки отрицательно сказываются на исполнителях. Тем более, на неопытных (в ан-самбле - студенты). Если до того останавливались не по нашей вине, то теперь придирки посыпались и в наш адрес. «Стоп! Вторая труба подстройтесь», - звучит из режиссерской рубки порядком подна-доевший голос. Послушно подстраиваемся, и запись продолжается до следующего властного окрика...
Попутно надо заметить, в звукорежиссуру идут не по призванию. Как правило, это люди с музы-кальным образованием (училище, а то и консерватория) и с хорошим слухом (часто с абсолютным). Не став исполнителями, они делаются безжалостными судьями тех, кто ими стал. Я и раньше имел опыт досадных стычек со звукорежиссерами. Вот и примеры.
В середине 60-х, еще, будучи неплохим басистом, принимал участие в записи с певицей Гюли Чо-хели. Играем-играем и вдруг раздается: - Контрабасист, у вас инструмент не строит!
Бдительный, по несведущий в джазе, звукорежиссер так отреагировал на глиссандирующие "подъ-езды" к нотам. То, что для него ужасная фальшь, в джазе являлось распространенным приемом игры. Конечно, справедливости ради, признаюсь, что "подъезды", возможно, получались излишне длинными - перед записью с товарищем опорожнили по бутылке популярного тогда в народе "Солнцедара".
Второй случай - уже в 90-х. Играл я на рояле в КаГэБэнде (Джаз-оркестр погранвойск), записывали на радио программу джазовой классики. Сыграли, записали, тишина. Раздается голос звукорежиссера: «Все хорошо, только вот пианист отстает (?!)» Я сразу понял, в чем дело и ответил: «Всю жизнь учил-ся играть с отставанием, свинговать!!!» Опять джазовый прием не понят и не оценен, привыкшем к классическим маршам звукооператором. На сей раз я перед записью ничего не пил, но, как и в прошлый раз, выслушав замечание, незамедлительно покинул студию. Но продолжим нашу хронику.
С грехом пополам мы все-таки завершили запись "Образов Испании", вдоволь наслушавшись за-мечаний требовательного звукотирана. И тут объявляется откуда-то из-за "кулис" новый персонах тра-гикомедии. Персонаж оказывается представителем этой самой, испанской редакции. Переминаясь с ноги на ногу (так и хочется сказать "на руку"), от явного или напускного смущения, сей представитель стал совать мне под нос листок бумаги и авторучку. Я сначала не понял и, по своей доверчивости, решил: уж не договор ли об оплате мне предлагают подписать? Ан нет! Так только в сказках братьев Гримм, если бы они описывали наше время. Экономная ракетно-ядерная держава хотела получить от меня расписку в том, что никаких к ней материальных претензий не имею (!).
"Экономика должна быть экономной" - говорил наш родной, дорогой Леонид Ильич. Ладно бы, не платили (достаточно лишь одной чести), а то еще хотели обезопасить себя то всяких случайностей, требуя от автора отречения. Я, конечно, подписал с пылкой готовностью истинного социалистического раба, сознавая всю высокую нравственность подобного акта: а то ведь, если бы мне заплатили, - гля-дишь, на очередную ракету денег-то и не хватит...

17. ПРОСТО, ЕФРЕМЫЧ.

Прежде всего, он был работодателем - кормил большую армию джазовых музыкантов (как солис-тов, так и рядовых), давая им работу. Он один умел, прибегая ко всем правдам и неправдам, доказывать околомузыкальным начальникам необходимость создания джазовых или (мягче) эстрадных оркестров.
А все начиналось с Одессы, хотя наш герой по рождению бакинец. В конце 50-х он создал там, про-гремевший на всю страну, "Зеленый джаз". Я тогда жил в Астрахани и учился в старших классах обыч-ной школы, но уже бредил этой музыкой. Висели в городе яркие афиши, но оркестр так и не посетил город на Волге. Позже узнал - коллектив распался к тому времени.
Следующий свой оркестр Ефремыч создал в столице, в рамках Москонцерта. Как только не вели-чали злопыхатели оркестр, склоняя необычную фамилию создателя: горбатых, глухих, слепых, хро-мых, сутулых. Да и приговаривали: «горбатых могила исправит!» Но самым точным - назвать оркестр снова "зеленым", но не джазом, а... «змием»! Подобный намек, как будет видно из дальнейшего, впол-не обоснован.
Еще с одесских времен за Ефремычем закрепилось прозвище "санитар", потому что он, гастроли-руя по стране, очищал города от слабых или пьющих музыкантов, приглашая к себе на работу. По-видимому, ими было легче командовать. Хотя в Москве у него работали отнюдь не слабые. Чего стоят, например, Герман Лукьянов или Леонид Чижик. По части пьянства, правда, преемственность сохрани-лась. Вспоминая тот период, смело могу сказать, почти как у Горького: то были "мои университеты"... пьянства!
Если, поступив, человек имел лишь склонность, то уходил (все только "по собственному желанию") за-конченным алкоголиком, нуждающимся в лечении. Имелись случаи и летального исхода. Тогда "универси-тетский диплом" присваивался посмертно. Но не будем о грустном и вернемся назад во времена...
Во времена "разгибания" саксофонов (см. статью тов. А.Жданова "От саксофона до финского ножа - один шаг") прозорливый Ефремыч скупал гонимые инструменты за бесценок. Когда времена потеп-лели, выдавал их исполнителям напрокат за некоторую мзду. Говорят, в зелено-джазовую бытность всё, начиная с концертных костюмов и кончая декорациями, являлось личной собственностью нашего героя. В советские времена такое не приветствовалось, и Ефремыч всегда сетовал, что не в той сис-теме живет, что на Западе он бы развернулся. Но до общественных перемен было еще далеко, а жить-то как-то надо.
Ефремыч, помимо руководства и дирижирования, не расставался с трубой и часто, сидя в глубине полутемного зала, извлекал из дудки (под сурдинку) малопристойные, жужжащие комарино-осиные звуки, умилявшие весь оркестр и, особенно, трубачей. Интенсивность его "игры" резко возрастала, когда репетицию посещало какое-либо начальство. Причина исполнительской активности проста: Еф-ремыч получал деньги еще и как трубач, поэтому всячески при свидетелях подчеркивал, что играет на любимом инструменте чуть ли не день и ночь, и деньги получает за совместительство не зря.
Часто он демонстрировал, как занимается даже, будучи больным. Рассказывали: как-то кто-то на гастролях постучал к нему в номер, о чем-то спросить, и, после традиционного "кто там?", долго ожи-дал в коридоре, пока дверь не распахнулась, и на пороге не предстал хозяин. На дворе лето - хозяин лишь в одних трусах, с мокрым полотенцем на голове, но с неразлучной трубой в руках. Печаль на лице, казалось, говорила: «Смотрите, я даже больным занимаюсь - не то, что вы, бездельники!» Прав-да, визитер заранее наслышан о причудах и хитростях маэстро. Поэтому знал, что тот репетирует "болезнь" перед зеркалом, прежде чем открыть гостю дверь.
Ефремыч многим жаловался: перенес, мол, операцию по удалению одного легкого. Но на его теле никто и никогда не замечал никаких шрамов. Злые языки утверждали: легкое вытащили через аналь-ное отверстие.
Возглавляя орду пьяниц и курильщиков, именуемую оркестром, дирижер сам стерильно чист - ни-когда не брал в рот ни вина, ни табака. В Москонцерте являлся даже председателем комиссии по борьбе с пьянством, и успешно проявил себя на этом поприще. Но в своем коллективе изменить си-туацию бессилен.
Еще, когда разговор заходил о воинской службе, он, делая таинственное лицо, намекал, что имеет удостоверение, открывающее любые двери и, что ему даже генералы не страшны. На дальнейшие расспросы и уточнения никогда не поддавался. Действительно, Ефремыч часто "отмазывал" своих провинившихся подчиненных (от милиции - элементарно!).
Как правило, гастроли не обходились без конфликтов. Если не с администрацией гостиниц, то с милицией непременно. Случалось, и с железной дорогой ссорились. Существовала дурная традиция выбрасывать из мчащегося поезда огнетушители, дорожки, коврики, пепельницы и вообще все, что попадалось под горячую руку (артисты резвились!). Посему на станциях и полустанках встречали с эскортом. Тогда-то и прибегал наш защитник, как к волшебной палочке, к своему таинственному удо-стоверению. И оно, не поверите, действовало безотказно.
Любил дирижер также рассказывать невероятные истории. Когда американцы высадились на Луну, Ефремыч так прокомментировал это событие: "Бывший муж моей жены, адмирал-подводник, на своей субмарине переметнулся к американцам и выдал секрет топлива, которым владел. Поэтому они на этом топливе и смогли успешно долететь". Никто, конечно, с рассказчиком не спорил и лишних вопро-сов не задавал. Тема, сами понимаете, к шуткам не располагающая.
Кстати, о супруге. Она, в прошлом опереточная певица, считалась главной солисткой оркестра. Обычно, жены дирижеров сильно влияют на мужей. И здесь не было исключения. Учитывая частые смены настроения капризной солистки, все номера ее обширного репертуара писались в 2-х тональ-ностях. В обычной, если настроение хорошее, и на полтона ниже, если - плохое. Прибавив сюда но-шение лишь пятака в кармане (на метро) и дирижирование с грудным ребенком на руках, можно дога-даться, что жизненный путь маэстро усыпан не только розами. Бывало, Ефремыч жаловался на свою тяжкую долю одной лишь фразой: - Из кухни не вылазю!...
В период бурного расцвета всевозможных вокально-инструментальных ансамблей (ВИА) наш маэ-стро тоже решил не отставать от моды и озадачил всех идеей превратить оркестр из только играюще-го еще и в поющий. Пьющим оркестр был всегда, а вот поющим не пробовал.
Пригласили настоящего хормейстера. Ему поручили заниматься с будущими певунами. Но основ-ная тяжесть ложилась на аранжировщика, которому следовало в партии каждого инструмента преду-смотреть, где играть, а где петь. Например, трубач сначала играет, как положено, в строе В, а затем тональность меняется и он должен петь в строе С - канитель ужасная! Но, чем бы дитя не тешилось... Репертуар тоже был выбран особый. "Полюшко-поле", "Эх, тачанка!" и далее в том же духе. Премьера готовилась к круглой дате. День рождения комсомола. Длилась хоровая эпопея, чуть ли не полгода, пока здравый смысл не восторжествовал, и хормейстера благополучно уволили, а к юбилейной дате подготовили обычный концерт. Но все же замахнулись грандиозно, на уровне высадки американцев на Луну за счет чужого топлива. Аж дух захватывало! После несостоявшегося вокально-инструментального бреда долго не могли оправиться от морального потрясения и пить стали с еще большим остервенением.
Вот такой он, неуемный на выдумки, никому не дающий скучать, наш Ефремыч. Вспоминаются и многие его житейски-мудрые высказывания, а то и просто "приколы" типа: "Стой там - иди сюда!" или "Ты себя из зала слышал? Иди, послушай". Когда его что-то смущало в партитуре, а автор не согла-шался, то следовал вопрос: «Разве это золотом по мрамору написано?» Такое обезоруживало, и при-ходилось критику признавать справедливой.
И в заключение, самый знаменитый афоризм, характеризующий автора как неистребимого оптими-ста: - На каждую хитрую жопу есть х…с винтом!
.
18. ЗАПЛЫВ И САТИСФАКЦИЯ.

Приехали мы как-то по весне - был ранний май - с нашим оркестром на гастроли в город, где, как в песне поется, "ясные зорьки". Приехали после полудня, когда "зорек" и след простыл! Поселившись в гостиницу, пошли незамедлительно гулять по городу, дабы продолжить выпивон, длившийся всю ночь, пока ехали из Москвы.
С едой в городе имени великого советского писателя явно слабовато. Впрочем, как и в других горо-дах, вне зависимости от того, именем кого из великих они названы. Но зато по части алкогольной про-дукции дело поставлено на широкую ногу. Наверное, злые инородцы решили споить Россию. Ах, они такие-сякие!
Нас это вполне устраивало, посему, накупив "стеклянной продукции" в большом изобилии, отпра-вились на берег Волги к тому месту, где в нее впадает Кама. Расположились на живописном берегу. В честь соединения двух рек, стали соединять, вернее, смешивать водку с пивом. Долго наслаждались воздействием этого "ерша" на наши, утомленные пьяной, бессонной ночью, организмы. Воздействие оказалось странным. Двоим непреодолимо захотелось, переплыть Великую реку. Не принимая во вни-мание никаких доводов, они быстро разделись, и бросились в холодные воды.
Я и мой товарищ по прозвищу "туркмен" (русский, но родился в Туркмении), остались на берегу ох-ранять шмотки. Разогретые алкоголем пловцы быстро удалялись от берега. Присутствовавшие побли-зости местные жители выказывали нездоровый интерес к необычному зрелищу. Под веселое улюлю-канье толпы две бесшабашные головы постепенно становились все более трудно различимыми в волнах. Дело начинало приобретать дурной оборот. Затянувшаяся шутка вскоре могла превратиться в трагедию. Мы с "туркменом" стали, что есть мочи, кричать и жестикулировать, но вряд ли "спортсме-ны" нас видели и слышали.
Я припомнил виденную сцену в Астрахани. То было в летний полдень, в 30-ти градусную жару. Двое забулдыг сидели на травке, на берегу тамошнего канала, вода в котором настолько непроточная, что имела зеленый цвет. Один из них - инвалид с протезом вместо ноги. Инвалид и его собутыльник, опорожнили поллитровку "табуретовки" (денатурата) и, судя по смеху и матерщине, пребывали в ве-селом расположении духа. Солнце припекало немилосердно, пот градом катился с разгоряченных физиономий. Инвалид решил освежиться, снял лохмотья, отстегнул протез и бросился в зеленые во-ды. Собутыльник инициативу не поддержал, оставшись на берегу. Пловец, доплыв до середины, скрылся вдруг из виду. Прошли минуты, которые являлись пределом пребывания любого ныряльщика под водой, но гладь воды чиста. Товарищ на берегу, вместо того, чтобы позвать на помощь, стал дико хохотать, показывая рукой в направлении, где несколько минут назад торчала из воды голова горе-пловца. Я, в ту пору младшеклассник, шел, ведомый мамой за ручку через мост и был невероятно потря-сен увиденным.
Когда я закончил рассказывать "туркмену" эту печальную историю, наши, сами по себе одумавшие-ся товарищи, повернули "оглобли" и приближались к берегу, к явному неудовольствию местных зевак. Мы обрадовались - на сей раз обойдется без утопленника. Посиневшие пловцы, дрожа, вылезли из воды - хмеля как не бывало - нужно снова употреблять согревательное зелье. И мы опять отправи-лись на поиски очередного винного магазина.
По пути наткнулись на очень популярное в те времена культурно-спортивное, развлекательное за-ведение с военным уклоном под коротким названием "Тир". Заведение находилось на пустыре. Двери широко и гостеприимно распахнуты. До слуха доносилось, знакомое с детства, пощелкивание пневма-тических винтовок и пистолетов. Мы, в плохом настроении после неудачного заплыва, ввалились туда. Стреляли, стреляли, но, в основном, мимо. Выигрывание какого-либо приза нам, явно, не светило. Почему-то на это все сильно обиделись, и дело дошло до ссоры с хозяином заведения. Он нам указы-вал на нашу нетрезвость, а мы посчитали, что прицелы специально сбиты, чтобы усложнить стрелку задачу. Не найдя с хозяином общего языка, рассерженные покинули заведение. Свежий воздух ничуть не успокоил. Ущемленное самолюбие требовало удовлетворения, что незамедлительно и последова-ло. На пустыре кругом валялось множество камней. Ими стали бросать в открытую дверь тира, стара-ясь сбить непокорные мишени. Из глубин заведения доносился сначала гневный, но постепенно сни-зошедший до жалобного, голос, наказанного за нелюбезность "тировика".Наконец, получив эту самую САТИСФАКЦИЮ, взяли ноги в руки так, что ни одна бы милиция не догнала, и были таковы.
Этими "происшествиями" и ознаменовалось начало гастролей в славном волжском городе, где, по-стоянно пребывая в хмельном угаре, нам так и не удалось увидеть эти самые, "ясные зорьки".

19. ВСТРЕЧА В САДУ

В начале анекдот. Сидят вечером в парижском ресторане двое белоэмигрантов. Сидят долго, ожи-дая Федора Ивановича Шаляпина, который после спектакля обычно заходит ужинать. Одного из них совсем разморило - голова вот-вот упадет в тарелку.
- Ванька, не спи, Федора Ивановича пропустишь, - тормошит один другого.
Захмелевший Ванька, не в силах бороться со сном, так и клюет носом.
- Не спи! Слышь? Федор Иваныч скоро придет, - тормошит снова собутыльник. И в тот момент, ко-гда Ванькина голова рухнула в объедки, пробежал по залу шепоток, какое-то волнение случилось у входа, и означилась в толпе знакомая импозантная фигура.
- Ванька, Ванька, проснись! Вот он, Федор Иваныч, глянь-ка, - будит сосед. - Собственной персоной!
Ванька приподнимает голову, приоткрывает один глаз (остатки ужина запутались в усах и бороде).
- Фед-дыр Ив-ва-ныч? - икает он, - Да-а-а-а? ...Ну и гони его на х..!
Теперь о несколько ином, но похожем случае, происшедшем в наши дни. В начале 80-х репетиро-вал я со своим биг-бэндом в Зеркальном театре сада Эрмитаж, где в то время находилась репетици-онная база Московского Объединения Музыкальных Ансамблей (МОМА). Не то май, не то июнь. Сад в буйной зелени, а по аллеям гуляют отдыхающие. В антракте иду с трубачом Колей Титовым по до-рожке и вижу: на скамейке, греясь на солнышке, сидит сам Леонид Осипович Утесов. Жил он по со-седству, поэтому постоянно отдыхал здесь. Сидел маэстро, опершись на палку, как обычно сидят все старики его почтенного возраста. Все-таки глубоко за восемьдесят. Сидел Народный Артист, заду-мавшись. Мы прошли мимо, и я говорю Николаю примерно как в ранее изложенном анекдоте: - Смот-ри, сам Утесов, собственной персоной!
Николай, как и тот Ванька, отвечает равнодушно: - Кто, кто? Утесов? Ну и пошел он на х..!
Вот они какие, неблагодарные потомки.
20.04.97.
Байка про Утесова.

Однажды Леонида Осиповича спросили: - Как вы относитесь к Эллингтону?
Чуть помедлив, он без ложной скромности ответил: - У них - Эллингтон, а у нас - я!

20. ПОЧЕРНЕВШИЙ ОТ ТРУДА

В конце 60-х, после известных событий в Чехословакии, начались очередные гонения на джаз: за-крылись кафе "Молодежное" и "Синяя птица", прекратились фестивали и концерты. Надо было как-то трудоустраиваться, и многие (я в том числе) подались в Москонцерт. Устроились в легендарный ор-кестр п/у Горбатых, бакинца, в прошлом трубача и вообще экстраординарной личности. Стали там рабо-тать: трубачи - .Лукьянов, .Аваков, тромбонист - Сухих, саксофонисты - Шеманков, Панов, Журов, Высоцкий (но не тот), пианист Чижик, и ваш покорный слуга на контрабасе.
Пытались пристроить туда и будущего артблэйковца В.Пономарева, но ничего не вышло, потому что он практически не читал с листа и киксовал непрестанно, а о высоких нотах и говорить не прихо-дилось. Так что, не подойдя в оркестр п/у А.Горбатых, он подошел в дальнейшем Арту Блэйки. Бывают такие чудеса!
Настал черед трудоустройства и барабанщика Василькова - он долго сидел без работы, проживал в квартире ученика-товарища Андрея Русанова на улице Станкевича бесплатно, питаясь колбаской и водкой, кои регулярно приносили друзья-товарищи.
Оркестр имел приличный репертуар. В основном, "снятые" Левоном Мерабовым, музыкальным ру-ководителем, фирменные аранжировки. Для такой музыки нужен был хороший барабанщик. Мы с Иго-рем Высоцким аттестовали, Василькова как выдающегося экстра-класса музыканта, что вполне соот-ветствовало действительности. На что музрук. сказал: - Хорошо, приглашайте!
Заблаговременно дали Василькову партии ударных на дом заранее ознакомиться, потому что были они не простыми. Времени на просмотр, как выяснилось потом, у нашего виртуоза не нашлось (между попойками практически не было перерывов). Володя считал всех оркестровых музыкантов жлобами неритмичными, что было недалеко от истины, а себя, разумеется, эталоном, что тоже приближалось к ней. Притом всех, с его точки зрения неритмичных, именовал «мразью белокожей».
На резонный довод "ты и сам белый" отвечал решительно: «Я черный, а почернел от труда!» (И вправду, о трудолюбии его ходили легенды).
Решительный час настал. Идет долгожданная репетиция. Все сидят на местах. Володя - за ударной установкой. Мерабов дает темп очередного опуса. Зазвучала пьеса Каунта Бэйси. Гость за барабана-ми, что называется, "глядя в книгу, видит фигу" - играет мимо, никак не взаимодействуя с остальными. Отыграли одну пьесу, затем другую - та же картина. Всё - "мимо денег". Наконец, антракт, и народ вы-ходит в фойе, кто в сортир, кто покурить, кто - и то и другое. В зале остались двое - испытуемый и ис-пытатель. Проходит несколько минут. Из открытой двери доносятся истеричные крики испытателя и истошные вопли испытуемого. Все возвращаются на шум. В зале чуть ли не драка: Васильков сидит за роялем и, демонстрируя эталон ритмичности, наяривает буги-вуги, попутно укоряя Мерабова, за то, что тот так не может. Как выясняется, все, кроме Володи, играли неточно, неритмично и, вообще, он бы преподал всем урок метра и ритма, да жаль время тратить на каких-то "мразей белокожих".
Подводит конец дискуссия контрдовод музруководителя: - Заткни свое самомнение в жопу!
Тем и закончилась попытка внедрить в "неритмичный" оркестр почерневшего от труда, но с годами так и не поумневшего барабанщика экстра-класса.
27.4.97.

21. ТОЛСТОВЕЦ И СУРДИНА ДЛЯ ТРУБЫ.

Находились мы с оркестром Горбатых в Новосибирске на репетиционном периоде, готовили боль-шую программу с кордебалетом и прочими радостями. Было роскошью везти оркестр, певцов, балет, костюмы, декорации и прочий реквизит в другой город, расселять в гостиницах, платить (и не мало) за аренду сцены оперного театра, чтобы, отрепетировав и показав там премьеру, лететь обратно в Моск-ву и оттуда, уже после московской премьеры, начинать гастроли по Союзу. Тогда, при советской вла-сти, Москонцерт являлся очень богатой организацией!
Но наш рассказ не о богатых организациях, а о забавных случаях, имевших место в то время. В ор-кестре из звезд первой величины трудился лишь один Герман Лукьянов. Леня Чижик к тому времени поехал сдавать сессию (заочно учился в Горьковской консерватории). Вместо него с нами отправился какой-то неизвестный, заурядный пианистик. Я играл на контрабасе и писал аранжировки. Но вернем-ся на сцену Новосибирского театра.
Сцена не просто огромная, а гигантская, да и зал вместительнейший, но особенно впечатляли ку-лисы. Там вполне можно заблудиться, не имея компаса… Придя на репетицию, я у служебного входа заметил весьма необычного человека. Высокий, крепкий, статный старик с большой седой, окладистой бородой, в русской косоворотке навыпуск, подпоясанный узким ремешком. Вылитый Лев Николаевич - впору писать портрет с натуры. Тут навстречу Герман идет, я и говорю ему:
- Видишь у служебного входа осанистого старца?
- Вижу, - отвечает Лукьянов в обычной своей олимпийско-спокойной манере.
- Он толстовец. Не пьет, не курит, вегетарианец, - импровизирую я. - Не хочешь ли с ним познако-миться?
Герман, будучи "сыроедом" (не ел вареной пищи, сыр здесь ни причем), - а все сыроеды народ до-верчивый, - устремился к незнакомцу и, подойдя, сразу - быка за рога: - Вы толстовец? Не едите мя-са? Я тоже...
- Какой еще толстовец? - басит возмущенный псевдо-Лев Николаевич. - Я член партии, заслужен-ный пенсионер!
Герман, теряя олимпийское спокойствие, в гневе бросается ко мне, а меня уже и след простыл!...
Это случай первый, а второй - чуть позже, в день Новосибирской премьеры.
... За полчаса до начала концерта все разбрелись, кто куда. Кто в буфет, кто в туалет, кто на улицу воздухом подышать (август, тепло), кто еще неизвестно куда. А я брожу в закулисье, среди пыльных, громоздких декораций и случайно нахожу некую штуковину. То ли фигурную ножку от шкафа, то ли от стула деталь, то ли черт знает что - некий деревянный конус, похожий по форме и размеру на сурдину для трубы. Хоть вставляй и играй!
Музыкальные инструменты приготовлены для концерта и лежат на стульях возле нотных пультов. Я с этой штуковиной в руках, подхожу к крайнему стулу. Здесь сидит кто-то из трубачей, но не помню кто. Вовсе без злого умысла, а так по дури, вкладываю сей предмет в раструб одиноко лежащего ин-струмента. Предмет точно входит в раструб, как сурдина. Кладу инструмент на место, ухожу и напрочь за-бываю о содеянном.
Проходит некоторое время, раздаются звонки к началу, музыканты занимают свои места. Герман садится на стул (он и оказался крайним), берет в руки трубу, пробует, нажимает клапаны - звука нет. Как и все, не употребляющие в пищу варенное, он недогадлив и принимает простейшее решение: раз-винчивает клапаны, ища причину молчания инструмента. Олимпийское спокойствие его покидает, он нерв-ничает, но причину не находит, а уже звенит третий звонок и гаснет свет в зале.
- Все на месте, все готовы? - спрашивает появившийся дирижер.
- Не играет труба! - шепотом "кричит" сыроед.
- Как не играет? Что еще приключилось? - дирижер тоже нервничает. - Что там из раструба торчит? Никак ножка от кресла! (Со стороны-то виднее.)
И под дружный хохот окружающих, злосчастная деревяшка извлекается. Теперь нужно снова со-брать весь механизм, а нетерпеливая публика чуть ли не ногами топает. Вместо того чтобы первым делом заглянуть в раструб, незадачливый «сыроед» стал развинчивать клапаны. Эх, Герман, Герман! «Уж полночь близится», а ясности все нет и нет…
- В коллективе вредитель, - причитает приверженец сырого, поспешно водружая на место непокор-ные винтики и пружинки. - Кто этот негодяй?
Окончилось благополучно. Задержали начало лишь на несколько минут, как и положено, на пре-мьерах. Концерт прошел с большим успехом. Вредитель так и не был найден. Сознался только сей-час.

22. БОЛЬШАЯ УКРАИНСКАЯ ГАСТРОЛЬ.

С той самой программой, которую так долго готовили в Новосибирске, мы, наконец, отправились в поездку по Союзу. Речь идет об оркестре Москонцерта п/у А.Горбатых образца 19б9-70х годов, в кото-ром мне довелось работать в ту пору. Маршрут таков: Киев, Кишинев, Черновцы, Одесса. Места от-нюдь не плохие, а летом - почти курортные.
Летим в Киев. В самолете, как обычно, началось бурное взаимоугощение коньяком, взятым преду-смотрительно в дорогу по традиции. Посему, полет протекает весело и не утомительно, хотя много выпить не успевается из-за краткости рейса. Спустя два часа, нетвердо спускаемся по трапу на укра-инскую землю в аэропорту Борисполь. Мой товарищ, саксофонист, с кем мы "уконьячивались" в поле-те, внезапно обнаруживает непреодолимое желание облегчить мочевой пузырь. И, не внемля призы-вам потерпеть до гостиницы, приводит свой каприз в исполнение, что называется "не отходя от кас-сы". Зайдя под трап, по которому дружно семенили радостные пассажиры, он с наслаждением пре-дался аморальному занятию. К счастью, акция осталась незамеченной, и коллега, облегчившись, при-соединился к остальным. Если таково начало, то догадываетесь, каким будет продолжение? Но тер-пение, читатель, и едем с нами на Крещатик, к гостинице "Москва", куда намерены поселиться мос-ковские артисты.
Гостиница, что надо - новая, многоэтажная. Входим с Игорем, тем, что под трапом ..., в 2-х местный номер на 11-м этаже. Он первым делом распахивает окна. Думаю, проветрить хочет, а друг хватает со столика телефон и - в окно! Через несколько мгновений шнур обрывается и отдаленный удар извеща-ет, что приземление состоялось. Высоко все же! Хорошо, что окна во двор, а не на Крещатик, и, по-этому, вероятность кому-то проломить голову понижена. Крика не было - никто не убит. Ну и, слава Богу!
У Игоря типичная "агрессивка". Так у нас называлось состояние озлобленности после выпитого. Он также, пока мы ехали в автобусе, вызывал на конфликт нашего пианиста, неприлично варьируя его птичью фамилию и без того доставлявшую ее владельцу массу неприятностей. А фамилия и не Ор-лов, не Лебедев, не Воробьев или Птичкин, и даже не Уткин или Курочкин, а соответствующая еще более мелкому подвиду пернатых. Пианист так рассержен, что грозился отомстить. Месть не застави-ла себя долго ждать. Не успели, наверное, еще останки телефона остыть после падения, как на поро-ге нашего номера возникла фигура свирепого, но малорослого мстителя. Вид мести весьма необычен: мститель прямо с порога стал писать на ковер, застилавший пол. Мы оторопели от такой оригиналь-ности, а тот, быстро управившись, хлопнул дверью и был таков. Вот оно, продолжение, и последова-ло.
Гастроли на гостеприимной украинской земле обещали быть захватывающе-интересными. То-то еще будет!
Далее следовали обычные гастрольные будни: вечером выступление, днем гулянье по городу с обязательным заходом в какое-либо питейное заведение. Набрели как-то на кафе, где под вареники и галушки подавалась настоящая горилка в бутылках с плавающим внутри красным перчиком. Решили ее, непременно, отведать. Крепость больше 40 градусов. Пили с надеждой на какой-то новый кайф. Но ничего особенного не ощутили: перцовка она и есть перцовка, и более пригодна для компрессов, чем внутрь. Были молоды, и ничто нас не брало! Как-то, бродя по городу, остановились у мрачного, внушительных размеров здания, отделанного гранитом и мрамором. Подойдя поближе, разглядели странную вывеску "Державна беспека". Наших скудных знаний украинского хватило, чтобы перевести это как "Государственная безопасность". Тогда не поняли, что это намек или знамением, а дальней-шие события вскоре это подтвердили.
После шумного и большого Киева, маршрут звал нас в тихие и маленькие Черновцы. Отправились на автобусах с остановкой в местечке Бельцы, где я на рынке зачем-то купил свиную ножку или копыто (из чего делают холодец). Не став делать никакого холодца, и не найдя копыту лучшего применения, засунул его, - когда шофер отвернулся, - в радиатор одного из автобусов (не нашего), стоявших на автовокзале. Вот, - надеялся и радовался я, - вонь-то будет, когда он поедет. Но это сущий пустячок, невинная шалость. Кстати, о шалости: за телефон пришлось заплатить, и дело замяли, а ковер, думаю, выветрится не скоро, и долго еще будет дразнить обоняние новых постояльцев.
Под вечер, запыленные и хмельные, прибыли в уютные Черновцы. Дух здесь какой-то не совет-ский. Оно и понятно - Западная Украина! Раньше здесь румыны правили. Городок чистенький, уто-пающий в зелени, скорее - большое село. Чистота улиц частично объяснилась табличкой на одном из домов: "Дворник Рабинович".
Подъехали к старинной гостинице. Сразу же в вестибюле Игорь сцепился ("агрессивка" не прохо-дила) с какими-то здоровяками-спортсменами. Кто-то кого-то толкнул, кто-то кого-то послал ... и, слово за слово. Но, к счастью, все утряслось и даже, более того, узнав, что мы артисты, спортсмены сами напросились к нам на концерт, чему мы были очень рады. В городке винное дело поставлено на широ-кую ногу (круглосуточно), и мы не просыхали. Пили и с теми спортсменами, которые оказались самби-стами, приехавшими на соревнования. Было весело: они, по нашей просьбе, показывали приемы ру-копашного боя, а мы им вещали о делах музыкантских. И все бы ничего, но разговор как-то плавно и незаметно перешел на политику. Поясняю, что мы - это я, Игорь и еще Виталик, тоже далеко не трез-венник.
Мы тогда по очереди читали некую крамольную книжицу. "Раковый корпус" Солженицына, напеча-танную в эмигрантском издательстве "Посев". Автор давно был выслан "за бугор", и чтение его произ-ведений на родине расценивалось, как дерзкая антисоветчина. Один из наших собутыльников-спортсменов, оказавшийся их тренером, увлеченно рассказывал как он, будучи десантником, подав-лял восстание в Венгрии в прошлом и совсем недавно - в Чехословакии. Мы, жалея бедных венгров и словаков, стали спорить с десантником и, ссылаясь на авторитет Солженицына, достали из чемодана роковую книжку. Рассказчик, казалось, не удивился наличию у артистов подобной литературы. Наш спор, не выходя за рамки дружественного, постепенно угас, и мы полюбовно расстались. Они пошли к себе спать, а мы еще долго не могли успокоиться и развлекались тем, что лили из графина воду в открытое окно, чтобы попало соседям внизу - там тоже жили наши. Соседи не разделяли нашего ве-селья. Далеко за полночь мы, наконец, угомонились и заснули тяжелым похмельным сном.
Утром стук в дверь. Горничная, назвав каждого по фамилии, сообщила, что нас просят зайти в ка-бинет администратора и немедленно. Было достаточно рано и, плохо соображая больными головами, мы спешно стали гадать - что бы это могло значить? Сошлись на том, что, наверное, это последствия ночного литья воды - дружки настучали! Опечаленные таким началом дня, быстро одевшись, напра-вились к указанному кабинету. Там нас поджидали ранее не встречавшиеся в гостинице лица. Они, разведя нас по отдельным комнатам, сунули под нос удостоверения КГБ. Помните в Киеве? Державна беспека! Затем потребовали объяснить: откуда у нас взялась зловредная книга? Ночная вода оказа-лась ни причем (какая наивность!). Тут, подымай выше - пахло политикой!
Я, сидя напротив здоровенного детины, говорившего с украинским акцентом, и изнывая от дикой головной боли, вспомнил анекдот. Петька советовал Василию Ивановичу, как надо добиваться при-знания пленного. Того надо сильно напоить и на следующий день не дать опохмелиться. «Это же бес-человечно!» - воскликнул добрый народный герой. Похожее происходило и со мной. Гэбэшник просил написать объяснение (откуда и чья книга?), иначе снимет с маршрута и коллектив продолжит гастроли без меня. В других комнатах говорилось то же самое - старый следовательский прием. В моей же баш-ке свербело одно: где достать и немедленно выпить! При такой внутренней пытке нет никаких сил на внешнюю. Что-то придумать "во спасение" и как-то вывернуться из создавшегося положения моим мозгам не под силу. Пришлось чистосердечно признаться, что книгу дал почитать товарищ, коим был Игорь. А кто ему дал, выяснялось у Игоря. Получив объяснительные, чекисты отпустили нас с миром. Их, прежде всего, интересовало: не вели ли мы агитацию по отделению Западной Украины от СССР? Они, как люди опытные, поняли, что никакие мы не политики, а просто мудаки, выпившие не в меру. А может быть, сделали вид, что поверили. Мы, конечно, понимали, - продолжение не заставит себя ждать в Москве (обычно такие дела пересылаются по месту жительства, в районное отделение род-ных и любимых органов). Когда первый испуг прошел, естественно встал вопрос: - Кто заложил? Вне-запное исчезновение из гостиницы друзей-самбистов красноречиво отвечало на него. Удивляться нечему: десантники, пограничники, комитетчики - звенья одной цепи. Они выполнили свой долг и не будем их строго судить за это. Мораль - не надо впредь быть такими не в меру общительными.
Надо ли говорить, что после такого морального потрясения, мы с удвоенной прытью бросились в объятья зеленого змия. А город, казалось, создан для пьянства: во дворах всех частных домиков вин-ные погреба. И, если у тебя есть куда налить, приходи хоть среди ночи, тебе нальют. Морально по-давленные и физически не просыхающие, мы и отправились дальше по маршруту - впереди ждал Кишинев.
Пребывание там ничем выдающимся не отмечено. После истории в Черновцах резвиться больше не хотелось, но пить меньше не стали. В один из свободных дней пошли в том же составе (втроем) на живописный, молдавский базар. Купив живого гуся, чеснока и разной другой зелени, поехали за город, чтобы там, на природе, этого гуся зажарить и съесть под водку. Не помню, кому из нас пришла эта дикая идея, но она всем понравилась своей экзотичностью. Стыдно сейчас вспоминать про это живо-дерство! Гуся умертвили, общипали и стали жарить на костре, который все время тух. Блюдо получи-лось неважным: мясо плохо прожарилось, было жестким, хотя под вино и водку съели дотла. Этим сомнительным пиршеством и исчерпываются молдавские впечатления. Следующий пункт на гаст-рольной карте - Одесса. Город показался пыльным, грязным, обветшавшим. Концерты проходили в летнем театре приморского парка под открытым небом. Единственное спасение от городской неухо-женности - пляж. Там и пребывали в течение всего дня. Винный поток тоже не кончался.
Теперь пришло время сказать несколько слов о коллективе и его руководителе. Начнем с руково-дителя. Александр Ефремович Горбатых - в прошлом трубач, перебрался в столицу из Баку. Баку, как известно, выделялся из всех городов, как и Одесса, типом своих жителей. Считалось, бакинец, как и одессит - это национальность. Наш Ефремыч, как ласково мы называли дирижера, ярчайший пред-ставитель этой «народности». Мужик он добрый и пакостей никому никогда не делал. Какой бы степе-ни серьезности в оркестре не возникал конфликт, виновник всегда увольнялся с работы по собствен-ному желанию, но никогда - по статье. На сей раз, Ефремыч взял с собой в поездку жену и малое дитя. Наверное, не с кем дома оставить. Ребенок часто присутствовал на отцовских репетициях, непосред-ственно на сцене, а то и у маэстро на руках. Мамаша тем временем моталась по магазинам. «Папа, сын твой - ты и присматривай за ним!» Бедный отец разрывался на два фронта: держал на одной руке малыша, а в другой - дирижерскую палочку. Пожалуй, это уникальное явлением в мировой дирижер-ской практике - Тосканини и Стоковскому такое вряд ли бы по силам! Часто случалось, дитя, играя возле папы, невзначай переворачивало страницу-другую партитуры, лежавшей на низком столике перед маэстро. Репетировал он, сидя на стуле. Детская шалость вызывала в оркестре буйную нераз-бериху: написано в нотах одно, а звучит другое. Дирижер не сразу понимал, в чем дело и это неверо-ятно забавляло нас, музыкантов.
Забавляло и еще кое-что. Ефремыч долгое время не мог понять, в чем дело, когда сидевшие прямо перед ним саксофонисты (5 человек) явно пьяны, но спиртным почему-то от них не пахло. Пахло вос-точной пряностью, но какой? Он долгое время не мог понять. Ребята перед выходом на сцену жевали мускатный орех (