Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Узник маленькой планеты (фэнтези и фантастика)
текстовый шаблон (нечто иное)
ОСЕНЬ (стихи)
кто-то играет на скрипке... (стихи)
Сизари (фэнтези и фантастика)
Пилоты уходят в небо (стихи)
лекционнолюбовное (нечто иное)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Я могу писать лучше любого, кто пишет быстрее меня, и быстрее любого, кто пишет лучше меня

(Дж. Либлинг)

Rambler's Top100







Youngblood

Прожить апрель

Лена Лоза>

Вы - 540-й читатель этого произведения

Кто мы, незнакомцы из разных миров? Мы - случайные жертвы стихийных порывов. Знаешь, как это сложно - нажать на курок... Это мир так хорош за секунду до взрыва... Fleur «Русская Рулетка»

Я умру послезавтра.

Сегодня ночью я проснулась оттого, что перестала дышать. Меня вытошнило, и рвота была кисло-сладкая, с примесью крови. Я долго откашливалась в ванной, ловя ртом глотки воздуха, как рыба на песке.

Я умру.

Вчера мне сказал об этом врач. Не прямым текстом, конечно. Он тактично прятал глаза и по-идиотски смягчал голос, называя мой диагноз. Белобрысая медсестра любезно притащила мне стакан валерьянки и почему-то пузырёк нашатырного спирта. Как будто ждала, что я упаду в обморок, услышав о злокачественном образовании в правом лёгком и расползающихся по телу метастазах. А я сидела на стуле ровно, вполне адекватная и спокойная. Голос врача опустошал мой мозг, как вирус пожирает данные из компьютерной программы. Из головы исчезло всё, что пару секунд назад было важным. Я решила, что жить мне осталось ровно пару дней.

Самое неприятное, что умирать придётся в апреле. Когда солнце, тепло и ветер. Когда как на дрожжах жирнеют почки и исступлённо мяучат коты. И пока размалёванные одногруппницы будут убегать от разъярённых мам на ночные свидания, я буду медленно подыхать в обеззараженном больничном карцере от облучения и химиотерапии.

Мои волосы будут постепенно выпадать, а руки медленно превращаться в кости. Смотрясь в зеркало, я перестану узнавать своё отражение. Мама будет подправлять иголку от капельницы в моей вене и повторять, что всё будет хорошо. Будет втихушку тереть мокрые заплаканные глаза и натягивать на лицо глупую радостную гримасу. А мне будет семнадцать лет.

Живи быстро, умри молодым. Да будет так.

Только жить быстро никогда не получалось. Понедельник накатывал лениво и медленно, мгновенно становясь вторником, а потом всю неделю тянулась одна сплошная среда – вплоть до субботнего вечера. Воскресенья не было совсем. Были уроки и гимназия на завтрак, уроки и гимназия на обед, доклады, рефераты и конференции на ужин. Бешеная гонка вприкуску с парой бутербродов и литрами кофе. Леночка такая работоспособная, Леночка так быстро всё усваивает, Леночка не шляется по ночам и побеждает во всех олимпиадах...

Ваша дура Леночка не знает матерных слов и даже в чате пишет с сохранённой пунктуацией. И умирает, не узнав жизни.

А ведь мне некого позвать на собственные похороны! Не считать же, в самом деле, пару подхалимов – одногруппников и полуреальных сетевых знакомых. Мне вдруг живо представилось, что будет написано на моей могиле. «Гордость русской словесности, трагически погибшая, так и не дописав курсовую». Идиотская эпитафия. Как моя жизнь.

Врач сказал, что я, может быть, вылечусь. Если буду систематически пить таблетки. Если на них не возникнет необратимых побочных эффектов. Если организм окажется настолько сильным, что сможет их побороть. Может быть, через пару-тройку лет. Я сидела на отвратительном белом больничном стуле и не слушала. Мне хотелось жить сейчас.

Я решила, что проживу эти два дня до начала мая полной жизнью, и мне плевать, что будет дальше. Мне осталось немного. Прожить апрель.

Полной жизнью. Эта фраза вгоняла в ступор. Какая она, эта полная жизнь, если ты – не дочка олигарха и не модель с обложки? Моя жизнь и так была до неприличия полной. Всегда не хватало лишнего часа в сутках, восьмого дня в неделе. Чтобы везде успеть, догнать, перегнать, разорвать финишную ленту. Неслась куда-то, как лошадь на скачках, на которую сделали ставку. Пока не проиграла в первый раз. Пока не подстрелили ноги.

Чего людям не хватает для полной жизни? Мне не хватало людей. Тех пресловутых трёх человек, которым ты сможешь позвонить, когда тебе настолько плохо, что не справишься сам. И если они есть, можешь считать, что ты счастлив.

Я насчитала этих трёх. Три парня в моей жизни. Три моих несостоявшихся судьбы.
Координаты одного из них я давно потеряла. Другой вряд ли помнит, как я выгляжу. Третий меня вообще никогда не видел.

Третий, про которого я говорю – это Ерик. Хотя может быть его звали по-другому. Я никогда не могла понять, как произносится его имя. Он писал его по-арабски. Мы познакомились в Интернете: он пытался писать мне на моём корявом русском, я отвечала ему на ломаном английском. Он был толстеньким страшненьким египетским барменом. Но я любила его больше всех на свете, потому что он был первым, кто написал мне, что я - красивая. Это был первый и лучший комплимент в моей жизни. Меня столько раз называли умной, талантливой, одарённой и гениальной, что я возненавидела эти слова. А красивой меня назвал только Ерик. И мне было, в общем-то, всё равно, что он написал это, так и не увидев моё фото. Он постоянно звал меня к себе в Египет, хотел жениться на мне и сделать меня мусульманкой. Даже прислал кулон в форме полумесяца, означающий символ своей веры, и заявил, что «рашн гёл из зэ мост бьютифул». Потом, сидя каждый за своим компьютером, мы ночи напролёт обсуждали, каким будет наш домик посреди бескрайних прерий, и какие вкусные ананасы он будет срывать с каирских деревьев специально для меня. Он перестал писать несколько лет назад. Наверное, нашёл себе покорную турчанку в парандже, которая готовит ему кебаб и рожает сыновей.

Второй учился со мной в одной школе. Он был на два года старше меня, и конечно же не обращал на меня внимания. Я любила его, несмотря на то, что его звали Боря и он был геем. Точнее, наоборот, я любила его именно потому что его считали геем. Видимо, во мне сидит дух Матери Терезы, готовой из жалости любить всех униженных и оскорблённых. Как бы то ни было, один раз Боря поздоровался со мной. И даже назвал моё имя. Я потом всю неделю не могла отойти от такого счастья и твёрдо решила, что он в меня влюбился.

Тогда я расхрабрилась и тоже стала с ним здороваться. Весь год с ним здоровалась, как дура, а он потом нашёл себе девушку. До сих пор встречаются.

Первого я знала всего один день. За этот день мы успели встретиться, познакомиться, влюбиться и навсегда расстаться.

А познакомило нас море. Турция. Страна рахат-лукума, крепкого кофе и любви на одну ночь.

Если вы хотите туда поехать, езжайте одни. Позовите одноклассников, однокурсников или коллег по работе. Захватите подругу, или друга подруги. Познакомьтесь с кем-нибудь в кафе, подцепите кого-то в аэропорту. Соберите компанию, неважно, чужой вы там или нет. Но не в коем случае не смейте ехать с родителями. Особенно если вам пятнадцать и вы – скромная забитая девочка с кучей комплексов и личностных завихрений.

Я именно такая. От мальчиков я шарахалась как от колорадских жуков, а от мамы не отходила на расстояние больше двух метров. Так что концу отдыха моё имя узнали только администратор на ресепшен и пара нахальных продавцов, все две недели впаривавших мне песцовую шубу.

Дни я обычно проводила, распивая колу около бассейна. Терпеть не могу колу, но чаще всего в баре больше ничего не было, а сидеть просто так я не хотела. Или стеснялась. В общем, дни тянулись до невообразимости скучно.
И вот наступил последний.

Был конец утра, или начало дня – я не помню. Я долго мазала щёки тональным кремом, но кожа казалась мне всё равно недостаточно чистой и однотонной. Я смыла тоналку, укуталась в парео и выскользнула из номера незаметно от мамы. Вслед мне кивали вспотевшие загорелые бармены и официанты в смятых, запачканных с обеда фартуках. Зелёная изгородь, бассейн, забытые на шезлонгах полотенца. Громоздкие неуютные гостиничные здания. Пустые окна. Толстые отдыхающие с неприкрытыми пивными животами, лениво проходящие мимо с молодящимися женами. Я ненавидела их, и этот отель, и их вместе с этим отелем, потому что им не было дела до меня. Всем было плевать, что я существую.

В тоннеле, ведущем к пляжу, как всегда вырубили пробки. Я прошла по нему, замедлив ход, саркастически кривя губы в подобие улыбки навстречу морю. Море не менее саркастически усмехнулось в ответ.

Кто-то толкнул меня. С размаху, прямо в плечо, так что я чуть не свалилась на землю. Я оглянулась. Виновник стремительно удалялся из виду. В темноте я разглядела фигуру в широких штанах до щиколотки. Вот свинья, подумала я, все настроение испортил, и даже не извинился. Он остановился и крикнул: «Простите». «Всё нормально» - ответила я.

«Не ушиблись» - спросил он. «Всё нормально» - повторила я и пошла к морю. А он пошёл к отелю. И всё снова стало хорошо.

А потом он обернулся и прокричал: «Как вас зовут?».

. . .

Я усердно притворялась безнадёжно слепой и пряталась от него весь день, пока он не застал меня у бара. Он сидел за столиком рядом и пристально смотрел на меня. Слишком пристально для того, чтобы я не заметила. Потом он встал и подошёл ко мне. Сел рядом.

- Вы поступаете в корне неправильно, - сказал он, пододвигая стул ко мне.

- Почему? – поинтересовалась я.

- За несколько шагов от Вас находится море, а Вы сидите здесь и дышите хлоркой.

Я пожала плечами. Мама должна была прийти через несколько минут.

Он посмотрел мне в глаза.

- Мне пора уходить, - замялась я.

- Ну что же Вы так нехорошо поступаете? Мы даже не успели познакомиться. А Вы знаете, что знакомство – от слова «знак»? Быть может, наша встреча неслучайна?

Он был по-странному вежливым. Такими, наверное, были рыцари в девятнадцатом веке. Он умел мастерски поддерживать разговор.

Учитывая его бессмысленность - особенно.

Его звали Кирилл. Ему было почти восемнадцать, он не курил и был одиноким. Худенький и невысокий, с пушком над верхней губой и чёрными волосами, он учился на физмате, где изучал нанотехнологии и физику плазмы. Любил кататься на лыжах, ненавидел географию и свято верил в закон шахмат. Это всё, что я узнала о нём к вечеру.

А ночью мы пошли на море.

То есть, это я его туда позвала, если быть совсем честной. Я сказала, что мне нужно бросить монетку, чтобы сюда вернуться, и что вечером Средиземное море кажется белым от фосфора. На самом деле мне, конечно, было плевать и на монетку, и на фосфор, и он это, наверное, понял. Мы прошлись по песку, смешанному с мелкой скользкой галькой, и я скинула туфли, чтобы было легче идти, и камешки впивались мне между пальцев, и ветер развевал мои волосы.

Он предложил поиграть в странную игру, которая называлась «исполни желание». Я исполнила его желание и станцевала с ним медленный танец на берегу, а потом он исполнил моё – нарисовал на мокром песке мой профиль.

Потом мы сели на шезлонги рядом с берегом. Я на один, он на другой напротив. Я согнула в колене одну ногу, а другую вытянула вперёд так, как модели из рекламы капроновых колготок, чтобы было красиво. Он, кажется, оценил и сказал мне, что я обворожительная. Я улыбнулась. Он сказал, что у меня чудесная улыбка. Я улыбнулась ещё раз. Он сказал, что у меня, должно быть, много поклонников. Я язвительно хмыкнула про себя, и улыбнулась опять, подумав, что это уже выглядит глупо. Он посмотрел на меня, как на полную дуру, и тоже улыбнулся. Разговор явно не клеился.

- Расскажите мне о себе, - сказал он, - чем вы любите заниматься?

- Ну-у, я… - меня заклинило. Хотелось показать себя в лучшем свете, но язык немел, не слушался и заплетался, и скромность вперемешку со страхом вгоняла меня в ступор.

- Вы, наверное, любите читать? – с надеждой спросил он.

- Угу, - выдавила я и уставилась на море. Месяц, больше напоминавший косо обрезанный ноготь, нелепо свисал из-за гор, и волны исступленно бились о морскую гальку.

- А кого вы читаете? Классику? Авангард? Постмодернизм? Вот мне очень нравится об Эрасте Фандорине, знаете, наверное? И ещё романы Достоевского. «Бесов» прочитал недавно, «Братьев Карамазовых» тоже, правда, не понял, буду перечитывать. Вообще на мой взгляд, очень актуальный писатель, взять хотя бы «Неточку Незванову» - ведь там уже проглядываются мотивы однополой любви. Вы, конечно, слышали о почвеннических течениях в его творчестве?

Я кивнула в знак согласия. Я понятия не имела, что это за почвеннические течения, но предпочла не возражать.

Наверное, нужно было сказать, что на самом деле мне пятнадцать, а не семнадцать.

- Да, я тоже люблю литературу девятнадцатого века, - ответил он на мой кивок.
Казалось, он разговаривал сам с собой.

- Знаете ли, много нового можно для себя почерпнуть. Люди жили тогда совсем по-другому. Даже слова, язык был другой. А сейчас этого даже никто не знает. Вот слово «имение», например. Почему-то все когда слышат его, сразу смеяться начинают. Терпеть не могу, когда всё опошляется. А ещё я люблю стихи серебряного века. И современную рок-поэзию, знаете. Моё любимое – это «Кто виноват», ещё группа «Воскресенье» поёт песню такую: «без поражений нет побед, и равен счёт удач и бед…»

Я слушала его, затаив дыхание, хотя мне было плевать и на Достоевского, и на авангард, и на постмодернизм, и на эту непонятную песню.
Потом на пляже отключили свет. И на всей территории отеля, и на большей части побережья, по-видимому, тоже.

- А я ведь тебя сразу заметил, ещё там, в переходе. Ты была такая недоступная… как Незнакомка из стихов Блока, - сказал он, посмотрев мне в глаза так, как будто собрался прожечь меня взглядом.

А потом он сел со мной рядом и начал целовать меня, всю меня, лицо, плечи, волосы, скулы, руки, много-много раз, без разбора. Я сидела, ошалелая и не своя, и думала, что всё не так, не так, так не должно быть. Я сидела невозмутимо и спокойно, хотя на самом деле меня бросало с холода в жар, трясло от агонии и эйфории.

Включили свет. Музыка заиграла снова. Я вскочила с лежака.

Он сидел, опершись локтем на шезлонг, потерянный и какой-то раздавленный. Потом он лег на лежак полностью, закинул руки за голову, бросил взгляд на небо и сказал:

- Я знаю, что я мерзкий и противный.

В моей груди что-то поднялось и закричало, но я не смогла разобрать слов.

- Просто я завтра уезжаю… и я знаю вас всего восемь часов.

Он поднял камешек с земли и что было силы бросил его в волны.

- Я знаю.

…Мы возвращались домой по неровной песчаной насыпи, мимо расставленных вразнобой лежаков, пустынного пляжного кафе и гостиничной дискотеки. Людей уже почти не было, только группка подвыпивших турок тряслась около барной стойки. Неотвратимо приближавшийся отель казался мне рабской каторгой, клеткой, тюрьмой строгого режима. Последний оплот перед казнью.

Было четыре утра. Музыка доносилась откуда-то плачем порезанных вен, и рассвет упирался мне в затылок дулом на взводе.

Море злорадно ухмылялось нам вслед. Мы шли по тоннелю, как будто совсем незнакомые люди. А мне хотелось упасть, натолкнуться на камень, подвернуть ногу, чтобы он помог мне подняться, и тем самым хоть на насколько секунд продлить самую короткую ночь в моей жизни. Но в переходе, как на зло, не было камней.

Мы шли, и он говорил что-то про декадентские течения в постмодернизме, научный перфекционизм и неотвратимость предначертанного бытия. А я запомнила крупицы песка в его промокших сланцах и ниточку из ткани на его руке, которой он держал мою ладонь.
Когда я спросила его про адрес, он спросил, а зачем.

Он сказал, что лучше просто сохранить приятные воспоминания о хорошем человеке.

Чтобы потом было о ком вспоминать долгими зимними вечерами.

Как выстрелил в сердце.

А наутро мы попрощались навсегда.

. . .

Вот так бесславно всё кончилось. А потом всё было так, как обычно бывает в таких ситуациях: первые полгода у меня была депрессия, вторые полгода я вспоминала его с тёплой улыбкой, переходящей в гомерический смех, а потом и вовсе забыла. Пока не вспомнила опять.

Я поняла, что не смогу умереть, не встретившись с ним ещё раз. Найти его оказалось нетрудно. Я, конечно, не знала его адреса, но отлично запомнила факультет, на котором он учился и город, в котором он живёт. По моим расчётам, сейчас он должен был быть на четвертом курсе. В сети я выяснила адрес общежития свердловского физмата, скачала расписание группы нанотехнологов и купила билет на поезд.

Я постучала в дверь его комнаты в общежитии.

…Он стоял в дверном проёме и изучал меня взглядом. Тусклое солнце бросало блики на стену, играло лучами на его затылке, и от этого его чёрные волосы казались рыжеватыми.

Я не узнала его. Его фигура стала крепче, рост выше, и одежда была другая. Но на его руке я разглядела ниточку из ткани, и мне представилось, что она до сих пор пахнет морем.

- Вы что-то хотели?

Я хотела закричать на него. Я хотела сделать ему больно.

Я хотела отправить его в нокаут одним ударом.

Я хотела взять его за руку, прикоснуться к его волосам и прочитать ему «Незнакомку» Блока.

- Ты меня помнишь?

Он с недоумением посмотрел мне в лицо.

- Кирилл, это же я, Лена, из Алании. Мы три года назад отдыхали в одном отеле. Мы ещё монетки в море вместе бросали. Ты же мне ещё про Достоевского рассказывал. И про постмодернистов. И про перфекционизм. Помнишь?

- Да-да… про перфекционизм… да, конечно, помню…

- Ну так вот, ты же мой адрес не взял. А я к тебе приехала! Нашла тебя, представляешь? Помнишь, мы ещё играли в «исполни желание»? Так вот, сейчас как раз моя очередь… исполнять, я подумала, а вдруг это могло бы быть… твоим желанием… встретиться со мной… может быть. Ты... рад?

- Я счастлив. А… зачем?

- Ну как же… - не отступала я, - ты же говорил, что когда-нибудь тебе будет интересно снова меня увидеть. Так вот она я!

- Интересно – интересно… а почему же я тогда не взял ваш адрес?

- Мне тоже очень хотелось бы знать… ты аргументировал это бесперспективностью дальнейшего контактирования и намерением сохранить приятные воспоминания о хорошем человеке.

- Ого, это я так сказал? – удивился он, - это все, конечно, очень занимательно, но мне пора идти…

- Постой! – крикнула я, - мне нужно тебя кое о чем попросить.

- О чём же? – не без сарказма поинтересовался он, закидывая на плечо лямку рюкзака, - продолжить рассказ о постмодернизме?

- Нет, - взволнованно парировала я, - в смысле, я хотела сказать, что, если можно, то и это тоже, но… главное чтобы ты… остался со мной.

- Девушка, это уже слишком, - сухо отозвался Кирилл, - я из-за вас опоздаю на пару. И вообще, завтра у меня самолёт в Цюрих, мне вещи не помешало бы собрать. Так что, Лена, или как там ваше имя, почему бы вам не поехать обратно в свою Аланию и не заставлять меня быть невежливым.

- Да нет, я не из Алании, а из Тюмени. А в Алании мы вместе с вами отдыхали. И вообще, называй меня на ты, пожалуйста. Всё-таки не чужие люди…

- Лена, не знаю, что вы там себе вообразили, но я не собираюсь…

- Я имею в виду всего лишь на один день! Мне нужно, чтоб ты остался со мной всего лишь до завтра… до конца апреля.

Он нахмурился и заинтересованно вскинул брови, взглянув на меня исподлобья.

- А что будет в конце апреля?

- Ничего особенного. Просто… я умру.

. . .

Я хочу ещё раз почувствовать, как пахнет мама. Прогуляться с плеером в ушах по пустынным ночным улицам и любоваться городом, который весь в огнях. Выбежать в парк напротив дома ранним утром, втянуть в лёгкие запах росы и дождя, и вернуться домой, чтобы выпить кофе с яблочной тарталеткой. Прокричать на концерте имя любимой рок-звезды. С разбега нырнуть в морские волны. Станцевать сальсу на горячем песке. Я хочу мегаполисы, закат, огни, свободу, скорость, ток по телу. Я хочу будущее.
Что бы вы сделали, если бы узнали, что вам остался один день?

Время – странная штука. Оно изменчиво. Оно до безобразия амфотерно. Время меняется, как весенняя погода, как настроение капризного тинейджера в период полового созревания. Оно не бывает стабильным.

Сначала оно – как пластилин или тягучая жвачка. Медленное, расплывчатое, копошится себе черепашьими младенческими шажками сквозь твоё детство. Ты даже не думаешь о нём. И в голову тебе не приходит, что его можно ценить.

А оно, сволочь, ускоряется. Разгоняется. Набирает темп. Оно от тебя убегает. Вперед, ритмичной такой трусцой. И ты тоже бежишь за ним вслед.

Что бы вы сделали, если бы узнали?...

Когда вы узнаёте об этом, время сходит с ума. Раз, и оно, разогнавшись до скорости света, мигом улетает от вас в никуда. Два, и, возвратившись в обратном порядке, оно медленно сносит вас с ног, кадр за кадром, воспоминание за воспоминанием. Три, и оно взрывается, разрывая вас изнутри. И вас больше нет.

Что бы вы сделали, если бы узнали, что не будет больше никогда ни мегаполисов, ни огней, ни заката, ни скорости, ни тока по телу? Что будут только белые стены, белые потолки, до отвращения белый больничный линолеум? Отполированная клетка, обеззараженная безжизненная тюрьма?

Что бы вы сделали?…

. . .

Город проснулся окончательно. Дороги расходились и завязывались в узел перед нами, а мы молча переползали от дома к дому, от остановки к остановке, от станции метро к станции метро. Было прохладно, и ноги начинали болеть от ходьбы, но я знала, что не остановлюсь, даже если сотру их до мяса. Мне хотелось раствориться в этом городе. Мне хотелось потеряться в этом городе вместе с ним.

- Расскажи что-нибудь о себе, - я попыталась разрядить обстановку.

- Девятнадцать лет. Родился и вырос в Свердловской области. Мать преподаватель, отец занимается наукой. Его переводят на работу в Швейцарию со следующей недели, вследствие чего в ближайшие дни занимаюсь сменой места жительства. Учусь на факультете ядерной физики и нанотехнологий. Достаточно подробная информация? Большего не расскажу, поскольку моя жизнь слишком скучная, чтобы о ней рассказывать.

Я прикусила губу.

- Что, так и будем всю дорогу молчать?

- Именно так, до конца сегодняшнего дня, пока вы наконец то не изволите от меня отвязаться и не разрешите мне спокойно собирать вещи и готовиться к отлёту.

- Ну хорошо, - не унимаясь, продолжила я, - тогда я сама расскажу о своей жизни. Правда, она, конечно же, ещё скучнее твоей, но я всё же попробую о ней рассказать. Начнём, наверное, с того, что родилась я в марте, да ещё и в конце, а это явно проклятие на всю жизнь, так как значит, что по гороскопу я овен, и я тебе скажу, овца я на самом деле конкретная.

- Это я заметил, - мимоходом вставил он.

- Не перебивай. Вообще-то во мне уживаются две овцы. Первая – это бедная овечка, травоядная размазня, которой постоянно кажется, что мир жестоко поиздевался над ней и смысл её существования в том, чтобы сносить эти издевательства. Вторая же – упрямая овца, хищник по натуре, который горло любому перегрызёт, если что не по ней. Побеждает то одна, то другая. По очереди. А иногда – обе сразу, и тогда совсем невыносимо. Тогда начинается депрессия и крушение всего на своём пути ради достижения какой-то дурацкой эфемерной цели, совсем того не стоящей – одновременно. Вот так. Раздвоение личности. Просто шизофрения в стадии дебильности какая-то. Я просто глупая помешанная овца с выраженной склонностью к садомазохизму.

Я говорила и говорила, и мне даже наверное было не важно, слушает он или нет. Это происходило само собой, независимо от меня, как, должно быть, бывает, когда язык развязывается под действием алкоголя или ещё какой-нибудь отравы. Как ни странно, он отреагировал на мой бред довольно спокойно.

- А меня тогда как опишите?

- Ты родился 7-го августа 1987 года, значит, ты по гороскопу лев. О, это мой любимый знак. Ты наделён неповторимым даром. Ты можешь играть над чувствами людей без зазрения совести, и люди от этого будут любить тебя всё больше и просить ещё и ещё. Ты можешь устанавливать свои правила. Ты можешь царствовать…

- Постойте, - он не дал мне закончить, - вы так хорошо помните дату моего рождения?

- Я помню всё, – я почти прошептала это, уже совсем другим голосом, скорее для себя, чем для него. Я помню этаж, на котором ты жил, и номер, в котором ты жил, и количество экзаменов, которые ты сдавал четыре года назад, и сколько четверостиший было в стихотворении, которое ты мне читал. Я помню, сколько времени было, когда мы пришли на пляж, и сколько времени было, когда мы столкнулись в переходе, и сколько времени мне понадобилось, чтобы решиться отпустить твою руку в тот последний раз. Да что уж говорить, я помню сколько раз ты бросал камешки в то чёртово море. Я помню каждое твоё слово, Кирилл. Я помню каждою паузу в твоей речи. Эта болезнь лечится ещё хуже, чем любая онкология.

Злокачественное новообразование в памяти. Синдром приобретенного тебядефицита.


. . .

- А почему ты называешь меня на «Вы»? Я же вроде тебя не старше, - я задала вопрос, который не давал мне покоя.

- Я так всех называю. Когда говоришь «ты» - это значит, человек для тебя уже открытая книга, а это скучно. А в обращении на «вы» ещё есть тайна. Ещё есть свобода и полёт.

- А мне как то не по себе от этого. Всё-таки уже давно знакомы.

Он едко усмехнулся.

- Если прибавить к тем восьми часам, что мы были знакомы три года назад, ещё пятьдесят минут сегодняшнего дня, то, конечно, уже практически родственники.

- Знаешь, всё относительно. Вот, может быть, мы с тобой уже встречались? Не на море, а до этого. В прошлой жизни, предположим. Может быть, ты был Пастернаком, а я – Цветаевой, и мы посвящали друг другу стихи и писали письма? Представь, а вдруг совсем недавно мы изучали в школах собственные произведения и биографии? Ведь здорово…

- Теперь я, кажется, начинаю понимать, из какой больницы вы сбежали.

- Так, отставить, во-первых я не бежала, а тихо и спокойно ушла. И потом, в моих
словах есть смысл. Вполне вероятно, что мы жили в одно время, и даже проживали в одном городе. Возможно, мы даже состояли в родстве…

- Скажите ещё, что вы - моя двоюродная бабушка

- Всё смеётесь. А зря. У меня есть доказательства.

- Очень любопытно, какие же?

- Как, к примеру, объяснить тот факт, что мы случайно встретились один раз, потеряли друг друга на долгое время, и вот теперь встретились совсем другом месте снова?

- Полагаю, этот поразительный факт легко объясняется вашей неспособностью сидеть на месте и умственным нездоровьем, - ответил он, - я не верю в переселение душ.

Я остановилась.

- Во что же ты веришь?

. . .

Мы сидели в тесноватой, продрогшей от первого дождя кафетерии. Она располагалась прямо за углом университета, и нам не пришлось преодолевать длинного расстояния, чтобы добежать до неё по грязному месиву. Он хватко уцепился за массивную ручку двери, резко потянул дверь на себя. Я поднялась на крыльцо, неловко споткнулась о ступеньку и переступила через порог. Внутри было тепло, пахло капустными пирогами, кофейными зёрнами и средством для мытья посуды. Я скинула душащий шарф, растрепала по плечам мокрые от дождя волосы.

- Будете что-нибудь заказывать? – поинтересовался он, придвигая стул ближе к столу.

Вопрос был слишком типичным и пошлым. Отвечать не хотелось.

- Нет, спасибо.

- Я тоже ничего не хочу. Вообще-то я рассчитываю на то, что вы как можно скорее просветите меня, почему из всех имевшихся кандидатов выбрали именно меня на роль последнего, кто увидит вас живой.

Я посмотрела на него, пытаясь понять, смеется ли он надо мной или просто говорит с издевкой. Он прятал глаза в меню, неторопливо расстёгивая пуговицы на крутке. Сначала одну, потом другую, потом третью.

- Скажем так, ты оказался наиболее подходящим.

- Почему же?

Он на мгновение вскинул на меня глаза. Они были голубовато-зелёные, скорее даже бирюзовые. Цвета морской волны. Мне показалось, что в них отражается море.

Мне хочется сказать, потому что он был первым из всех, кто был, и из всех, кого не было – тоже первым, (ведь, если подумать, его и не было-то на самом деле).

Мне хочется сказать, потому что было море, и звёзды, и песок в сланцах, и музыка с пляжа, и самая короткая ночь, и самое горькое утро.

Мне хочется сказать, что я-вообще-не-знаю-почему-он.

А вслух я говорю ему о том, какой он умный, начитанный, образованный, много всего знающий, целеустремлённый и интересный перфекционист.

- Замечательно, - ухмыляется он, дослушав до конца мою хвалебную тираду, - напомните-ка, а сколько мы с вами были знакомы?

- Один день.

- Исключая раннее утро и позднюю ночь, я так понимаю?

- Да, - я киваю.

- Значит, всего полдня?

Я снова киваю.

- Тогда вот что меня интересует. Как за полдня можно составить такое подробное представление о человеке, которого ты никогда не видел?

Его можно не только составить, думаю я. Его можно ещё и придумать, это представление. Его можно запомнить.

В него, чёрт возьми, можно ещё и влюбиться.

- Так собственно, - продолжил он, теребя в руках бумажную салфетку, - чего же вы от меня хотите, Лена из Алании? Как вы намереваетесь провести последний день вашей жизни?

…Честно говоря, меня уже немного бесило, с каким спокойствием он говорил. Как будто о чём-то будничном, о прогнозе погоды на завтра там или об учёбе, а не о трагедии чьей-то жизни.

- Тебе так нравится издеваться надо мной?

- Прошу заметить, не я врываюсь в чужую жизнь, не срываю все планы на день и не
требую ко всем прочему скрасить депрессию перед надвигающейся смертью.

- Знаешь что, - его сарказм в какой-то момент достал меня окончательно, и мне стало всё равно, что я делаю и говорю, - а я сама могу скрасить свою депрессию. И ты мне не нужен. Можешь уходить. Ну же, давай, спасайся, пока совсем не сломала все твои планы на день! Девушка, подойдите сюда! Что там у вас есть самое дорогое в меню? Фуа-гра в лимонном соусе? Ещё что? Вот и отлично, принесите мне это. И ещё Пину-коладу!

- Вы что творите? – приглушенно прошипел он, - вы знаете, сколько это стоит?

- А мне плевать, - по слогам отчеканила я, - я завтра умру. Не могу же я умереть, так и не попробовав это… как ее… фуа-гру…

…Когда нам принесли счёт, я несколько раз обшарила пустые карманы, скорее просто для виду, потому что отлично знала, что платить было нечем.

Пару секунд мы сидели и молча пялились друг на друга.

А потом я схватила его за руку и мы бросились прочь из ресторана, оставляя позади пластиковые двери, кирпичные стены домов, дороги и тротуары. Мою кровь жёг бешеный, неведомый мне адреналин, и я не могла понять, что было его катализатором во мне – мой бездумный поступок, или же то, что я – снова, после стольких месяцев ожидания - держала его ладонь в своей руке.

- У вас нет совести! – я различила его крик сквозь шум ветра.

- Совесть – предмет роскоши, а у нас финансовый кризис!

- Так куда мы направляемся?

- Пока что подальше отсюда, а потом я ещё не решила! Я никогда не думала, что это
так круто – нарушать правила! Мы совершили административно-наказуемый проступок! Мы такие классные!

- Какие слова вы знаете…

- Ещё бы! У меня ведь была пятёрка по обществознанию все пять лет!

- Не могу понять, чему вы так радуетесь.

Я остановилась – тяжело дышащая, со спавшим на бок шарфом и сбитыми в ком волосами, но с широченной, расплывшейся в пол-лица улыбкой – счастливая до какого-то непонятного бешеного ужаса:

- Какие мы классные!

- А с вами опасно, - ответил он, - и часто вы обкрадываете заведения общепита?

- Не очень. Вообще-то я скромная и стеснительная, в обычной жизни…

- Понятно. Вы приберегли эту ипостась своего характера специально для меня. Чем же я вам так насолил?

- Прекрати задавать глупые вопросы, - я прислонилась к кирпичной стене дома, запрокинула голову, так, чтобы не видеть его лица, - лучше давай подумаем.

- Над чем?

- Как мне лучше умереть.

Боковым зрением я увидела, как он ухмыльнулся в запруженный асфальт.

- Своеобразное у вас чувство юмора.

- Я совсем не шучу. Умирать от химии – это долго и мучительно. Гораздо лучше, если будет безболезненно и быстро.

Он в недоумении смотрел на меня, прикидывая, окончательно ли я сошла с ума.

- Кстати, я так и не спросила тебя, а как бы ты хотел провести свой последний день?

- Сложный вопрос, - хмыкнул он, - одно могу сказать, я уж точно не метнулся бы в чужой город, чтобы найти чужого человека и мучить его бредовыми просьбами.

- А как тогда? – я сникла, но не сдавалась.

- Я, наверное, отдам долги всем, кому считаю нужным, со всеми по-братски попрощаюсь, прогуляюсь по любимым местам и проведу последний вечер в кругу родных и близких…

-…Чтобы на небесах совсем-совсем нечего было вспомнить?

- В смысле? – он удивлённо посмотрел на меня.

- Чтобы там, на небе, все зевнули от скуки и заклеймили тебя, как пример ещё одного бесцельного, скучного и ничем не примечательного существования? Чтобы совсем не о чём было рассказать своим прадедушкам и прабабушкам? Чтобы в последнюю секунду нечему было бы мелькать перед глазами, раз жизни как таковой и не было? Чтобы тыкали пальцем и говорили, мол, вот, и этот тоже жил как все, подгонял себя под образец. Как клон из лаборатории. И не обидно будет?

Меня затрясло в сдавленном плаче, и я прижалась лицом к стене, и я нелепо утирала тушь использованными салфетками... а он смотрел на меня молча, долго, тихо. Потом он сказал:

- Четыре года назад я увлекался рисованием.

Я подняла на него непонимающие заплаканные глаза.

- Четыре года назад я увлекался рисованием, и сильно. Мне хотелось запечатлеть мир таким, каким я его вижу, и чтобы кто-то другой увидел его таким же, каким его чувствую я. Когда ты не умеешь делиться с людьми своими чувствами другим способом, рисование, знаете ли, остается чуть ли не единственным. И, хочу сказать, у меня получалось. Лучше всего натюрморты. И даже иногда портреты.

- Какого чёрта…

- …Да да, и даже портреты. Хотя они сложнее всего. Там нужно, понимаете, различать пропорции и светотени. Как бы то ни было, моя учительница не признавала моих талантов. Она была старой закалки и считала абстракционизм чистой мазней. А мне было обидно. Ну и я начал думать, где же мне найти применение своим способностям.
И тут мне в голову пришла идея заняться граффити. У нас рядом со школой был старый дом, стену которого давно облюбовали уличные умельцы. Ну я и пришёл туда как-то ночью. Там почти никого не было, только чёрная фигура в капюшоне, даже не разберешь, парень или девушка. Фигура ловко орудовала баллончиками и смесителями, и у неё на стене в считанные секунды получался такой абстракционизм, какой мне даже не снился. Я понял, что мне далеко. Просто приходил и смотрел, как она хватко со всем управляется. Да, это была она. Потом я разглядел, что у неё были длинные чёрные волосы, сережка в губе, ярко подведенные чёрным глаза, бледная кожа, браслет из шипов на руках. Готическая субкультура. К таким просто так не подойдёшь, язык острый и взгляд прожигает. Но я раньше был смелый.

Представляете, я ей понравился. Она учила меня держать баллончик и кисти. Потом мы вместе залезали на стремянку и разрисовывали крышу. Я не знал как её зовут, а она не знала меня. Я даже её не видел толком. Мы всегда встречались ночью, в полной темноте. А потом она один раз не пришла. Я прождал всю ночь, а на утро понял, что люблю её.
А самое главное, я даже не знал, где её искать. Мы ведь даже не говорили почти, тем более не обменивались личной информацией. Я залезал на крышу и высматривал её внизу на бесконечности улиц. Я заглядывал в окна всех окрестных домов по вечерам. Мотался по городу в полном отчаянии, надеясь, что встречу её.
И вот встретил. Узнал её адрес у одного из граффитистов.

Её отец сказал, что её сбила машина. Пара пьяных придурков из моего универа. Ей пришлось ампутировать руку. А их так и не осудили. Они смогли откупиться.

- Какого… зачем ты всё это мне говоришь?

- Это было в апреле. За день до апреля. Когда мы расстались. В точно такой же день, как сегодня. А на следующий день она наглоталась таблеток. Не смогла смириться, что не сможет больше рисовать.

Он выжидающе посмотрел на меня.

- Ты спрашивала, во что я верю. Я верю в справедливость.

Не знаю, от чего мне стало больше не по себе: от финала истории, или от того, что он в первый раз назвал меня на «ты».

- Во что, ты говоришь, мы играли? В «исполни желание»? Так давай продолжим. Исполни моё. Сейчас твоя очередь. Помоги мне наказать их.

Его голос изменился. Он звучал обреченно и неистово. Голос наркомана, требующего дозы.

- Мы угоним их машину. И разобьем её. Они тоже должны страдать. Ты ведь поможешь мне? А я исполню всё, что ты захочешь.

- У меня есть одно условие, - отчеканила я, - игру нельзя прекратить.

- Игру нельзя прекратить, - он повторил за мной, - ты согласна?

- Согласна.

- Так чего хочешь ты?

Тишина. Занавес. Драматическое молчание. Как в театре на бездарно сыгранной трагикомедии.

- Я хочу, чтобы ты скинул меня с крыши. Мне страшно самой.

Он долго и пристально пялился мне в глаза - наверное, раздумывая, помешалась я или нет.

А потом он сказал: «идёт».

. . .

Хорошо себя веди, тогда получишь конфету. Получай пятёрки, тогда родители будут тобой гордиться. Прилежно учись, тогда мама возьмёт тебя летом отдыхать на море.
Надевай варежки с шарфом, и ты не заболеешь. Проведи полжизни в больницах, и ты выживешь.

Помоги страждущему, и он поможет тебе умереть.

Закон рыночной экономики безотказен. Заплати денежку, и будет тебе товар. Сделай что-то, и Вселенная пошлёт тебе что-то взамен. Только хорошо подумай, нужно ли тебе это, то, что ты просишь. Пораскинь мозгами, глупая бездарь. Вполне возможно, что твоё желание – очередной нелепый пустомельный бред, которым не стоит докучать Высшему Разуму. И не пеняй потом на высшие силы, что ошибся со своей дурацкой прихотью. Ошибаться мог только ты.

Вселенная никогда не ошибается.

Выйди из отеля, тогда познакомишься с мальчиком. Посмотри мальчику в глаза и улыбнись, тогда ты ему понравишься. Промолчи весь вечер рядом с ним, тогда он пошлёт тебя куда подальше.

Съедь с катушек окончательно, тогда в твою дурную голову взбредёт встретиться с ним ещё раз.

А ведь я не хотела, чтобы вот так всё получилось. И молчать я совсем не собиралась. Я ведь молчала не потому, что мне было нечего сказать. Наоборот, я молчала, потому что у меня в голове крутилось столько мыслей, и я не могла выбрать ту, которая показалась бы мне достаточно умной и весомой, чтобы её высказать. Бывает так, что сидишь рядом с человеком, и хочется рассказать ему о звёздах над его головой, о теплом лёгком бризе, который дышит вам в лица, и о том, что море кажется не синим, а белым от фосфора при свете заката. И ты открываешь рот, язык проскальзывает от нижнего нёба к краешку зубов, чтобы произнести звук, но спотыкается и замирает, и в итоге ты не говоришь ничего ни о звёздах, ни о бризе, ни о море. Ты просто сидишь и впитываешь в себя всё это с глупой надеждой, что на каком-то телепатическом уровне тот, кто молчит вместе с тобой, и так ощущает всё, что ты хочешь ему передать. А на самом деле он просто думает, что ты глупая немая малолетка.

. . .

- Итак. Видишь того парня, в розовой рубашке? Ты должна соблазнить его.

Отлично. Соблазнить. Что, чёрт возьми, может быть проще?

Я критически уставилась на своё отражение в мутном стекле магазинной витрины. Астеническое оголодавшее чудовище. Глаза непонятного серо-бурого цвета, два до нелепости симметричных прыщика на обеих щеках, нос какой-то искривленный. Волосы до неприличия обыкновенные, не светлые и не темные - цвет шерсти потрепанной лисы с оттенком недоваренного какао. Безразмерный свисающий свитер, тертые джинсы на тонких, как соломинки, ногах: создается впечатление, что мама с папой всю жизнь только и делали, что морили меня голодом и изнуряли непосильным трудом. Модель недорезанная.

- Просто подходишь к нему и танцуешь с ним очень близко. Твоя цель – вытащить пульт от сигнализации из его кармана. Проще не придумаешь.

- Так может быть ты сам это сделаешь, если это так просто?

- Не могу. Я, наверное, убью его, если подойду к нему ближе чем на метр. Так что иди, - он подтолкнул меня вглубь танцующей толпы.

- Но я не умею… соблазнять.

- Что за новости? Меня же соблазнила когда-то. А этого тем более сможешь. И вообще хватит рассуждать. Пора действовать.

И я оказалась в центре зала. Бьющие по барабанным перепонкам клубные ритмы, душный задымленный воздух, пропитанный чем-то кислым и приторным, рябь в глазах. Парни со слащавыми улыбками, затуманенным обкуренным взглядом. Девушки, маняще извивающиеся на барных стойках в полупрозрачных юбках, больше напоминающих набедренные повязки.

На секунду мне померещилось, что все они – не люди вовсе, а метастазы, которые множатся, расплываются и заполняют мои лёгкие.

Я подошла к тому самому парню и попыталась повторить движения парочки на стойке. Судя по всему, у меня получилось не очень профессионально, но, тем не менее, он словил мой взгляд и придвинулся ближе. Через пару секунд он уже держал меня за талию, и его руки неуклонно двигались ниже. От начал что-то шептать мне в ухо, от него несло смесью сигаретного дыма и перегара, и от этого у меня возникло желание оглохнуть и задохнуться. Одной рукой я провела по его спине, а другой залезла в карман и нащупала сигнализацию.

- Один поцелуй, только один, пожалуйста, - замурлыкал он мне в ухо.

- Я на секундочку, - ответила ему я, выскальзывая из его объятий.

Дальше события полетели, как при перемотке видеоролика – так, что я едва успевала их отслеживать. У входа меня ждал Кирилл. Мы оказались рядом с жёлтой хондой цивик. Он повернул ключ, включил зажигание, и мы поехали. Сзади нам что-то кричали, но разобрать, что было невозможно. Мимо пролетали дома, дороги и магистрали, а из динамика магнитолы грохотала оглушительная музыка.

- Теперь ты!

Из-за громкого звука я еле-еле различала, что он говорит.

- Но я не умею!

- Научишься! В этом нет ничего сложного!

- Нет!

- Никаких «нет»! Сейчас или никогда! Живи!

И я схватила руль.

Я включила последнюю передачу.

Я вдарила по газам так сильно, насколько было можно, и закрыла глаза.

Разбиться, пропитавшись ощущением скорости. Это было бы лучшим вариантом из всех возможных смертей. А потом – отсутствие стресса, покой…

. . .

…Отсутствие стресса, покой, полноценное питание, озонотерапия. Контрольный анализ крови раз в две недели. Этопозид перорально, цисплатин внутривенно. И всё будет хорошо. Может быть, будет.

Горьковато-сладкий привкус измельченных в белую крошку таблеток. Едкий запах хлорки и физраствора. По облезлым стенам, выкрашенным в противный болотный цвет, натыканы тусклые люминесцентные лампы. Эти стены больно впились в меня своими цепкими клешнями. Я застряла в них, как в липкой паутине. Мой бессрочный карцер.

Лощёная физиономия доктора искривляется в сочувствующей улыбке. Я вас прекрасно понимаю. Не переживайте, это вредно для нервной системы. Третья стадия излечима в тридцати процентах случаев. Заявляю вам, как дипломированный специалист. Надейтесь на лучшее. Не задавайте мне таких вопросов, никто не сможет дать точный прогноз. Оплатите приём в регистратуре.

Конечно, уважаемый доктор, сейчас вы вернетесь с дежурства к себе в отремонтированную квартиру под бок к миловидной жене, и спокойно забудетесь в её объятиях до следующего утра. Какое вам, трудящемуся за полставки в районной поликлинике, дело до этого болота, которое затягивает меня властно, с хлюпаньем, с чавканьем? Откуда вам, чёртов дипломированный специалист, знать, что такое полная безнадёжность? Полноценный постапокалипсис?

Доктор, вас бы успокоила перспектива выжить с тридцатипроцентной вероятностью?
Зачем вам думать о том, что вместо дыхания у меня уже давно получается сиплый свист и кашель. Что мои оставшиеся дни тонут в десятипроцентных растворах натрия, теряются в запахе хлороформа, исчезают вместе с использованными шприцами и перетяжками. Мне хочется спать, но гортанный мокротный хрип душит меня, когда я лежу на кровати, и я, задыхаясь, протягиваю руку за свеженачатой упаковкой. Этопозид перорально, цисплатин внутривенно. Три кубика, полторы таблетки. И снова можно жить.

Доктор, а не подскажете, на что надеяться человеку, у которого закончились лекарства? Этопозид и цисплатин?

Доктор, пожалуйста, вырежьте из меня это воспоминание. Чёрт побери, должна же от вас быть хоть какая-то польза. Ампутируйте мне эту паранойю. Скальпелем выскоблите тот день из моего сердца.

И, умоляю вас, милый добросердечный доктор, больше никогда не говорите мне про отсутствие стресса и покой.

. . .

Ветер развевал мои волосы, совсем как тот морской бриз. Мне показалось, что я снова чувствовала его солёный запах. Рядом снова было море.

Мы мчались на бешеной скорости. Мы петляли, поворачивая то влево, то вправо, и гнали, совсем не разбирая дороги, не боясь наткнуться на столбы, стены или другие преграды, не опасаясь ни других машин, ни постов гаи. Нам было неважно, какой конец будет у этой дороги, что было с нами до этого и что будет дальше. И не было больше ни жизни, ни смерти, ни прошлого, ни будущего. Был только ветер в лицо, скорость и свобода без края – как наркотик, растекающаяся по капиллярам и жилам. И мы. Чужие люди, так нелепо ставшие одним целым.

На пустыре мы облили машину бензином. Кирилл щёлкнул зажигалкой, и через пару мгновений она вспыхнула и засверкала алым заревом огней. Помятые, грязные и израненные, мы упали на пробивающуюся сквозь асфальт траву и разразились громким сумасшедшим хохотом. И ничего не было лучше, чем вот так валяться на испачканной земле посреди металлических обломков, нагло смеясь в лицо жестокому небу.

- Зачем мы это сделали? – вдруг спросила я, - ведь не только из-за того, что ты его ненавидишь. В смысле, я имею в виду, что раз ты этого так хотел, ты и сам бы давно это сделал. Так почему сейчас?

- В мире, где за каждым охотится смерть, нет времени на сожаления или сомнения. Время есть лишь на то, что бы принимать решения, - он закатил глаза и процедил надтреснутым шепотом, - Кастанеда. Да, физики тоже читают.

Пару минут мы лежали молча. В голове у меня крутилась его фраза. Я проговаривала её про себя, разными интонациями, на всевозможные манеры, чтобы она навсегда впечаталась в мою память. И тут до меня дошло невыносимое осознание того, что на самом дела я ведь и не жила-то вовсе. И единственного настоящего, что было в моей жизни – эти несколько часов, проведенных с ним, да и они тикают, бегут, уходят, ощутимо становятся прошлым. Я тратила эти часы на бесполезные планы, и всё время откладывала всё на потом.

Жизнь – это то, что случается с нами, пока мы строим планы на будущее. Почему нам нужно перекрыть кислород, чтобы мы научились ценить воздух?

Почему?

И я хочу упасть головой на его плечо и прокричать, прореветь, прорыдать ему это своё умозаключение, и сказать ему, чтобы он держал меня крепче, и отговорил меня от моего решения, и заставил меня передумать. Хочу всмотреться в черты его лица и запомнить каждую из них так, чтобы узнавать в темноте на ощупь.

А вместо этого я грызу сухие обескровленные губы и говорю:

- Знаешь, а мне сегодня снилось, что ты звал меня в свой город. Была зима, пахло сладкой ватой. Мы шли по улицам, плечом к плечу, и молчали, но понимали друг друга без слов – как братья, или солдаты, вернувшиеся с войны. И ты ещё грел мои ладони…- я закатила глаза и до крови прикусила губу, чтобы не заплакать, - ты же придёшь на мои похороны? Я бы хотела, чтобы ты пришёл.

- Если меня не задержат и не посадят, то приду.

- Я бы хотела… Слушай, а что бы мы сделали, если бы я выжила? Так бы и попрощались?

- Конечно нет. Ты стала бы моей сестрой. Мы бы жили в бегах, скрывались бы на чердаках и крышах, меняли бы города.

- Или ограбили бы банк и уехали, правда? На море!

- Ловили бы крабов с ракушками, и может быть даже жемчуг.

- И жили бы в самодельном бунгало на самом берегу.

- Да… На самом берегу.

- Слушай, а ты никогда не пробовала закричать? Просто взять и заорать во всё горло.
И плевать, что услышат. Никогда не пробовала?

- Нет. Никогда. А мне ведь хотелось. Знаешь как хотелось!

- Так попробуй. Знаешь, как помогает! Только не надо стесняться. Во весь голос, до разрыва связок!

- А что кричать-то?

- Да что хочешь. НЕНАВИЖУ МАЖОРОВ! – что есть силы выкрикнул он в ночную тишину.

- ПОШЛО ВСЁ К ЧЁРТУ! – присоединилась я.

- Вот, уже лучше, - одобрил он, - главное, не думать заранее о том, что кричишь. ХОЧУ СЧАСТЬЯ!

- ТЫ, ТАМ, НАВЕРХУ! ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ НЕ ВИДИШЬ?!

- ОН ЕСТЬ, Я В ЭТО ВЕРЮ! – прокричал он, - это, кстати, было адресовано тебе. Вставай. Пора идти. Уже светает.

- НЕ…, - я, было, открыла рот, чтобы прокричать последнюю фразу, которая вертелась у меня на языке и была адресована ему, но ком застрял у меня в горле, и язык неподвижно встал около нижней челюсти. Я не могла совсем не думать заранее.

Не отпускай меня, Кирилл.

. . .

…В доме было девять этажей. Полуразвалившиеся стены, незапертая дверь, неуклюже повисшая на одной петле. Огромные черные окна с распахнутыми переломанными ставнями – как пасти некормленых хищников. Не дом, а проголодавшийся монстр.

До конца апреля оставалась пара часов.

Мы бесконечно долго поднимались по закрученной лестнице. Пролёт, ещё один. Восемь ступеней вверх, поворот направо и снова вверх. Вдохнуть, задержать дыхание, выдохнуть.

Какой сладкий воздух.

Пока я плелась за ним по грязному, загаженному кошками подъезду, мне вдруг на секунду показалось, что мы снова идём по берегу, и что рядом шумит и бьется в затылок море. Что мы, как в тот злополучный, самый лучший день моей жизни, возвращаемся с берега в отель, чтобы навсегда расстаться. В тот момент у меня было такое же ощущение, как сейчас. Ощущение пули у виска. Мне, так же, как и в тот раз, - до тошноты, до боли в надпочечниках, до какого-то сумасшедшего безумия – хотелось, чтобы эта лестница не кончалась.

Мы взобрались на крышу. Весенняя ночь обдала нас сырым промозглым холодом. Мелкая морось постепенно превращалась в проливной дождь.

Я споткнулась об обломок ржавой трубы и упала ему на руки. Силы покинули меня. Я не смогла больше держаться. Он стирал слёзы с моих скул, но они снова падали на его рубашку, рукава, воротник. Они текли сами по себе, и я не знала, как их загнать обратно в глаза. Он прижимал меня к себе и шептал что-то мне на ухо, и целовал мои руки, шею, волосы, щёки – всё, избегая губ. Шум дождя превратился в отзвук прибоя, и слякотная грязь в ботинках обернулась крупицами песка в сланцах. И мы стояли обнявшись посреди груды металла на заброшенной крыше, а на самом деле покачивались в медленном танце на приморском песке.

Хромоногое танго на краю зияющей пропасти.

Я меньше всего на свете ожидала от себя фразы, которую я осмелилась сказать.

Я положила его руку себе на грудь.

- Поцелуй меня по-настоящему.

Его дыхание стало жарче, и пальцы нервно задрожали на краях моей одежды. Сердце забилось у меня где-то в горле. Я ни секунды не сомневалась в том, что делала. Мы неуклюже опустились на поверхность крыши, трясясь от холода и волнения и несуразно пытаясь скрыть дрожь.

- Я хочу, чтобы ты знала… у меня ещё никого не было, - сказал он, - просто я не люблю размалёванных стерв… ты другая. Настоящая.

Мой мальчик, откуда же тебе знать, какая я?

- Подожди, ты не будешь жалеть? Я не хочу, чтобы ты жалела.

Я замотала головой. У меня не осталось времени, чтобы о чём-то жалеть.

- Ты… сумасшедшая… невероятная, - заговорил он быстрым чеканным шепотом, - я так недолго был с тобой, а эти несколько часов оказались полнее, чем вся жизнь до этого, понимаешь? Я загнивал в своей рутине, а ты ворвалась и всё разрушила… поменяла… и я больше не хочу по-другому. Ты же меня спасла… теперь моя очередь… я не отпущу тебя… моя стихия… моё море…

Я вырвалась из объятий.

- Не надо меня спасать.

Он подступил ближе, я отпрянула. Кошмарный сон.

- Посмотри вокруг, сколько звёзд на небе, сколько в мире мест, где ты ни разу не была! Весь мир только для тебя. Я для тебя всё сделаю, всё что ты хочешь. Давай уедем? Завтра же, а? Сбежим… будем жить в бунгало на самом берегу… хочешь? – увидев, что я молча стою на краю крыши и не отвечаю, он сорвался на крик, - посмотри на звёзды. Давай! Посмотри на эти чёртовы звёзды, слышишь! Дура, почему ты на них не смотришь?!

- Что за бред ты несешь? – спокойно проговорила я, - ты забудешь меня, как только вернешься домой, или даже раньше, как только выйдешь из подъезда. Как в прошлый раз, помнишь? Ты, наверное, совершенно спокойно приехал в свой Екатеринбург и начал снова жить как жил, в кафешки ходил, в киношки, с девушками знакомился, плёл им опять всякую чушь про глаза и про профиль. Тебе ведь вряд ли известно, как это было со мной. Как это, когда ты в кровь кусаешь губы. Когда прячешь боль глубоко внутрь, и она рвет тебя изнутри. Ощущение, что тебя смяли, сжали цепкими тисками, скомкали и разорвали пополам. А потом тебя окончательно добивают. И тебе становится все равно, что будет дальше, что с тобой случится. Ты отключаешь свой мозг, отбрасываешь контроль, вырубаешь тормоза и слушаешь только то, о чем кричит твое шизофреническое сердце – то самое, в котором только что высверлили расщелину. И, знаешь, не самые умные вещи оно кричит.

Он с силой пнул ногой бетонную перегородку.

- А я не хочу жизни без завтрашнего дня. Не хочу знать, сколько мне отмерено. Исполни моё желание.

Он обернулся и посмотрел на меня не своим, безумным взглядом.

- Я спрыгну вместе с тобой.

Внутри что-то хрустнуло и застыло.

- Мы так не договаривались. Ты столкнешь меня отсюда и уйдешь, либо я спрыгну сама. Нет третьего варианта. Я всё решила. Я сыта по горло.

- Так и я тоже! Я не смогу без тебя. Тем более, что нас уже скорее всего выследили и только и ждут, когда мы спустимся, чтобы арестовать. Так что давай сделаем это вместе. Всего один шаг, и полёт. Свобода. Разве не об этом только можно мечтать?

Я посмотрела вниз, и мне показалось, что я действительно слышу вой милицейских сирен.
За сегодняшний день я почти разрушила свою жизнь и принялась рушить чужую. Было поздно отступать и доламывать её окончательно.

- Или давай останемся здесь? Ты переедешь в мой город. У нас тут есть хорошие больницы, я точно знаю… они должны быть…

Я промолчала. Я никогда не смогла бы здесь остаться.

Зачем? Чтобы сомнабулой бродить по безликим улицам и искать возможности хотя бы случайно коснуться с тобой локтями в толпе, когда ты окончательно выкинешь меня из своей памяти?

Здесь слишком легко забывают лица. Здесь слишком высока концентрация отчаяния на квадратный метр пространства. Этот город как будто снят на пленку подвыпившим режиссером в бездарном черно-белом артхаусном кино. Этот город остужает, разламывает, давит на грудь своим воздухом.

Этот город совсем как ты.

. . .

Лучше я умру, превращусь в бесплотную тень самой себя и буду сниться тебе ночами. Стану твоим бредовым, нездоровым неслучившимся сном.

. . .

- Ты спустишься вниз и позовёшь их сюда. Скажешь им, что это я сделала. Я скажу, что ты ни в чём не виноват, и сама…спрыгну… вниз. Всё понял? И не приходи сюда больше. Мы видимся в последний раз. А теперь иди. Иди, если не хочешь окончательно испортить себе будущее, и сделай всё, как я сказала.

Мой голос срывался и дрожал, и саму меня трясло, как от жара или рыданий. Я протараторила всё это на одном дыхании. Мысль текла быстрее слов, и язык не успевал складывать звуки в речь. Он шевелился сам, как-то независимо от меня, в разнобой с мозгом – я говорила одно, а в голове у меня вертелось совсем другое.

…Вдох-выдох. Этопозид перорально, цисплатин внутривенно. И можно снова жить…

И он поднялся с пола. Отряхнул брюки. Поправил рубашку. Он опустил голову и медленно зашагал к выходу. Я молчала, но внутри меня всё разрывалось от задавленного крика.

Крика в молчании порой гораздо больше, чем можно выразить голосом.

. . .

Апрель ехидно скалил зубы, неумолимо становясь маем. Ждать было больше нечего.

Он больше никогда не придёт.

Я села на самом краю и уткнулась подбородком себе в колени. Потом стала вглядываться в окна дома напротив. Почти во всех окнах было темно, только в одном окне кто-то сидел на подоконнике с распахнутой форточкой и курил, да в другом повыше по ярко освещённой комнате двигались два силуэта. Одна фигура принадлежала женщине, вторая – ребёнку. Сыну, а может, дочери. Странно, что они не спят так поздно, ведь уже почти рассвет. Я подумала, может быть, они собираются куда-нибудь поехать, на вокзал там или в аэропорт, и впопыхах собирают вещи, проверяют, не забыли ли выключить свет и выдернуть провод от утюга из розетки. Или, возможно, ребёнку просто приснился страшный сон, и мама успокаивает его за горячим чаем с мёдом или малиной. От нечего делать я стала разглядывать занавески на окне. Тёмно-желтые или оранжевые, с веселым красочным узором – кораблики, а может, звёздочки – не было видно. Они, наверное, недавно их купили. Выбирали всей семьей, а потом сын или дочь помогали маме их вешать, подавали ей кнопки и скрепки, смеялись и бесились, а она, с улыбкой глядя на них, дотягивалась до потолка.

И вдруг я поняла, что самое страшное – это ведь не умереть. Не сделать последний шаг вниз. И даже не боль во время падения, она тоже совсем не страшна.

Самый мучительный безграничный ужас испытываешь, когда осознаёшь, что ты никогда, больше никогда в своей жизни не повесишь в комнате новые занавески.

А боль – это совсем не страшно. Боль нельзя терпеть, с болью нельзя бороться. Боль должна пройти сквозь тебя, чтобы стать твоей силой.

. . .

Звук открывшейся двери заставил меня вздрогнуть. Всё кончилось. Я зажмурилась, что было сил сжала веки, так, что кожа на лице вспыхнула белым. Мне уже даже не было страшно. Блаженное спокойствие. Полная безразличность. Финал.

Открывая глаза, я надеялась увидеть кого угодно: сотрудников милиции, врачей-психиатров, вахтёров, родителей. Но я не увидела никого из них. Мне потребовалось одно невероятно долгое мгновение, прежде чем я смогла сообразить, что это он снова сидит рядом со мной.

Звук открывшейся двери заставил меня вздрогнуть. Всё кончилось. Я зажмурилась, что было сил сжала веки, так, что кожа на лице вспыхнула белым. Мне уже даже не было страшно. Блаженное спокойствие. Полная безразличность. Финал.

Открывая глаза, я надеялась увидеть кого угодно: сотрудников милиции, врачей-психиатров, вахтёров, родителей. Но я не увидела никого из них. Мне потребовалось одно невероятно долгое мгновение, прежде чем я смогла сообразить, что это он снова сидит рядом со мной.

Он давил меня сквозящим, каким-то обреченным взглядом. Как будто хотел передать скрытый сигнал от своих глаз в мои зрачки, надеясь на то, что я умею читать мысли.
А потом он заговорил.

- Там нет никаких милицейских сирен. Да и девушки – художницы у меня не было. И водить я не умею на самом деле, сегодня научился в первый раз. Машина была не друга, а моих родителей. Не знаю, что мне теперь за это будет, да мне и всё равно, не штраф и не срок, и ладно. Когда я тебя увидел, то подумал, что за ненормальная. Но мне хватило нескольких минут, чтобы понять тебя. То есть, мне сначала показалось интересным, что ты приняла меня за кого-то другого, но потом мне на самом деле захотелось помочь… Просто ты была такая… уставшая от жизни, что ли. Я подумал, может быть это тебя взбодрит, встряхнет. Ну, в смысле, может, то, что ты давишь в себе, наконец вырвется наружу, и тебе снова захочется жить от этого… наверное, плохой из меня изобретатель. Ты, наверное, меня возненавидишь, ты ведь так хотела найти…
Повисла странная натянутая тишина. Я всматривалась ему в лицо, пусто и отсутствующе, не находя слов.

- Меня зовут не Кирилл. Я не физик – нанотехнолог. И на море я никогда не был, тем более в Алании. Мы не встречались три года назад.
Столбняк. Ступор. Шах и мат с одного хода.

Мне было не обидно, не больно и даже не жалко. Мне просто как-то очень внезапно стало трудно вдохнуть, и показалось, что промеж ребер всадили пулю девятого калибра. И слету я упала вниз, разбила крыло об асфальт и теперь жадно ловлю ртом последние глотки воздуха, пытаясь снова научиться дышать.

Но, что самое странное и непонятное, именно в этот момент мне - как, наверное, ещё никогда раньше – захотелось снова научиться.

- И Цюриха, значит, тоже никакого нет?

Он улыбнулся, запустил руку в карман куртки, достал оттуда помятый вдвое сложенный билет на самолёт и внезапно разорвал его в четверти.

- Теперь – нет.

И мы вот так сидели и молчали на заброшенной крыше, и не надо было ничего говорить. Где-то под нами копошился, оживал суетливый город, пробудившийся после озябшей ночи. Откуда-то слышался неясный гул машин, проносившихся мимо вереницы панельных домов. Доносились чьи-то голоса, чувствовался едва уловимый запах последождевой влаги. Запах свежей прохлады в утреннем воздухе. И, наблюдая за тем, как ветер разносит по сторонам кружащие в отблесках света клочья бумаги, я вдруг поняла, что проживу ещё такой же апрель, и два, и много-много таких апрелей – просто потому, что я ощущала себя слишком живой, чтобы думать иначе.

Я не знаю, как его зовут, но чувствую его руку на своём плече.

Я понятия не имею, что случится завтра. И каким будет финал, я тоже не знаю.

Пусть кто-нибудь допишет за меня.

версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

Лера Флёр: Просто слов нет. Всё просто и понятно. Читается на одном дыхании.   (18.11.2009 12:09:41) перейти в форум

Шаллу: Ох,достучались до самого сердца и печенок)))   (18.11.2009 2:30:08) перейти в форум

-MAN-: Понравилось. И не найдусь, что добавить...   (18.11.2009 3:15:57) перейти в форум

Аркадий Лебовски: Лена, вам не доводилось видеть "Падших Ангелов" Вонга Кар Вая? Спрашиваю я потому, что последние несколько строчек почти один в один совпадают с после...   (18.11.2009 3:41:55) перейти в форум

Лена Лоза: Спасибо за отзывы! Как ни странно, не видела, но вы меня заинтересовали, теперь постараюсь посмотреть   (18.11.2009 4:01:46) перейти в форум

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

Кайлин


Случайное произведение

автор: falcon


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008