Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
уже даже не исскуство... (стихи)
Ртуть (стихи)
здесь хозяин вокзала... (стихи)
Лица багрянец жжет истерикой метель (стихи)
Ты и я (стихи)
Хроники Тарда. Эпизод 1. Падение Аргена (фэнтези и фантастика)
алиса (стихи)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Последним словом многих писателей должно было бы быть молчание

(Лешек Кумор)

Rambler's Top100







Youngblood

ТРИУМФ КРАСНЫХ БАБОЧЕК

Evgenij Ruskich>

Вы - 1622-й читатель этого произведения

- Индеец идет! - кривляется Сявка, целясь в меня из поджига. – Эй, краснокожий, сейчас ты умрешь!
- Не стрелять! Индеец мой. Оставьте его мне, - цедит сквозь зубы блатарь Камиль, подражая бандитам из популярного сериала о Зорком Соколе.
Лица дворовой шпаны маячат прямо перед моими глазами. Почему они смотрят на меня с таким нескрываемым любопытством?
- Сами вы ирокезы! – пускаю сквозь зубы длинный плевок в сторону и с напускным равнодушием ухожу со двора, чувствуя, как взгляды пацанов прожигают мне спину.
Подъезд. Перепрыгивая ступеньки, мчусь по лестнице, на площадке третьего этажа срываю с шеи ключ на веревке, открываю дверь нашей квартиры. В раме зеркала на меня изумленно смотрит урод в красной полумаске. Что это? В ванной я долго тру лицо водой из-под крана. Но краснота на лице, вспухает еще больше. С ужасом я прозреваю в ней бабочку. Сидя на краю ванны, я крепко жмурюсь, чтобы удержать слезы.
Это аллергия, успокаивает меня мама, просто аллергия, завтра это пройдет. И я засыпаю с мыслью: скорей бы ”завтра”! Едва продрав глаза, бросаюсь к зеркалу. Проклятая тварь сидит на прежнем месте, распластав по моему лицу свои багровые крылья!
На ватных ногах я возвращаюсь в постель. Зловещее предчувствие омрачает мою душу. Я чувствую себя больным, вялым. Будто бабочка, вцепившись в мое лицо когтистыми, как у стрекозы коготками, пьет мою кровь, высасывая силы.
Делать нечего, пошли с мамой в поликлинику. И начались мои страдания.
В кабинет, где меня осматривала врач, набились девушки в белых халатах. Они смотрели на меня с жалостью и сочувствием. Застенчивый до дикости, я не знал, куда деть свои длинные, как плети, руки. От жгучего стыда лицо мое пылало, и бабочка буквально сжигала кожу.
- Только вчера мы говорили с вами о красной волчанке, - поворачивая меня лицом к девчонкам, провозглашает врач. – И вот полюбуйтесь - типичнейшая сыпь. В виде бабочки...
Красная волчанка? Что-то чудовищное по своей безумной и неудобоваримой силе слышится мне в этих, леденящих кровь словах. Затравленно озираясь, я читаю в глазах девушек: “Вот бедняга!” И мне хочется сделаться маленьким и невидимым, забиться в нору, где меня никто не найдет.
- ... конечно, необходимо обследование, - доносится до меня голос врача.
И я вижу белое лицо мамы, обреченно она кивает головой.
- Меня положат в больницу? – выпаливаю я звенящим от волнения голосом, когда мы, наконец, выходим на улицу.
- Будет видно, сынок...
Но мама врать не умеет.
И мир меркнет. Все вокруг мельчает, все становится чужим, незнакомым. Светит солнце, едут машины, спешат куда-то люди, но все это воспринимается уже без всякого отношения ко мне. В больнице я, конечно, умру. От тоски и страха. Я вдруг замечаю: на нас оглядываются. “Лицо!” - закрываюсь я рукой. И мне делается так тяжело и грустно, что я готов заплакать.
А как весело, интересно начинались летние каникулы! Как вольно жилось мне совсем недавно! Как замирало от восторга мое сердце, когда я отправлялся один на остров. Рыба, запеченная на костре. Мое особое, гордое и храброе одиночество Робинзона. Неужели теперь все для меня потеряно!
- ...Ваня, слышишь? Давай зайдем в канцтовары и купим ту картину, которая тебе нравится, - предлагает мама.
Так спрашивают у приговоренного его последнее желание. И я отказываюсь от картины с погибающим в штормовом море парусником, которая мне действительно очень нравится. И неожиданно для себя предлагаю купить мне складной нож с рукояткой в виде бегущей лисицы. Такой нож - мечта каждого пацана. Он заключает в себе всеобъемлющее понятие богатства, удали, мужества. Но стоит он червонец - целое состояние. И я, конечно, понимаю, что, пользуясь, случаем, мерзко играю на материнских чувствах.
Не раздумывая, мама покупает мне “лисичку”.
- Спасибо, мама! – радостно говорю я, сжимая в кармане нож. – Когда я вырасту, я верну тебе деньги.
Мама бросает на меня удивленные и нежные взгляды. Но моя веселость - это веселость отчаяния. Промелькнувшая мысль о побеге полностью завладевает мной.
Убежать я решил на остров Глухой. Время от времени туда мы наведывались с пацанами, отправляясь в путешествие по проторенным, только нам известным тропинкам. Там, на острове, где Зеленая Река одиноко впадает в рукав Иртыша, глубоко врезавшийся в берег, мы строили на деревьях, высоко над рекой, шалаши, прыгали нагишом в воду. Но я любил уходить в эти дикие места один. И я знал там каждый бугор и каждый овраг, каждое большое дерево и каждый ручей в густых ивовых зарослях. Да нет, больше того – каждую кочку на болоте. Пацаны говорили, что это болото кишит змеями, но гадюк там я никогда не видел. “Благо, до зимы еще далеко, еще успею построить хибару, крепкую и прочную, как корабль...” - думал я ночью, ворочаясь возле мирно спящего брата Саши.
На следующее утро бабочка на моем лице алела еще страшней. От завтрака я отказался. На это обратила внимание мама. Когда я вышел из кухни, то услышал, как она сказала:
- Все. Завтра пойдем в больницу. Куда тянуть?..
И голос ее прервался...
Я замер, как в игре море “волнуется”. Мои уши превратились в локаторы.
Но отчим, еще вчера так горячо защищавший меня, теперь помалкивал. Мое сердце застучало о ребра, как у пойманного в силки зайчонка.
_______

В рюкзак я положил: котелок, соль, спички, рыболовные снасти, ножовку, длинные гвозди и молоток. Проснулся Саша. Я сказал ему, что собираюсь на рыбалку. И вскоре катил на велосипеде по набережной Иртыша, согнувшись под тяжестью рюкзака.
Переехав мост, я съехал с откоса на остров Пионерский. Еще по весне я спрятал в зарослях черемухи, несколько досок, чтобы летом построить на дереве хижину. Но целы ли они? Доски могли найти рыбаки и сжечь. Я волновался. Но, слава богу, доски оказались целехоньки. Я взял только три доски, так как и без того был нагружен, как верблюд.
Я крепко связал доски и прикрутил их к раме велосипеда.
Несмотря на утро, было жарко. Я быстро разделся догола, ухватился за толстую веревку, свисавшую с дерева, и, оттолкнувшись от земли ногами, качнулся далеко вперед. Земля ушла у меня из-под ног, и я, вдохнув пьянящий речной воздух, закричал от восторга, и ветер подхватил мои тревоги и страхи и унес прочь. Я рухнул в холодную воду, тотчас вынырнул и поплыл к берегу. Натянул на мокрое тело джинсы, футболку и вернулся на трассу.
На Водопадах я передохнул, любуясь на протоку. Быстрая, как горная река, она с грохотом вырывалась из семи пролетов каменного акведука и, бурля, неслась дальше, обтекая валуны и небольшие островки, поросшие кустарником. Я проследил ее изгибы взглядом и уловил блеск воды на солнце.
Но в путь. Я кручу педали еще минут двадцать. Съехав с откоса, качу вдоль другой протоки. Трава здесь изрядно вытоптана рыбаками. Но потом дорога свернула в поле, и меня подхватила тропа. Я то выплывал на возвышенности, поросшие кустами и цветами, то съезжал в пахучие ложбины. Головки выгоревших на солнце цветов и трава били по спицам колес, и они звенели, точно эоловы арфы. Вспугнутые пчелы, недовольно жужжа, срывались с цветов и, повисев перед моим полыхающим лицом, испуганно отлетали в сторону. Стрекотали кузнечики. Ветерок приятно сушил мое потное лицо и холодил взмокшую футболку с надписью The Beatles на груди.
Я гнал велик все дальше и дальше; останавливаясь и снова пускаясь в путь, я катил по тропинкам в кустах, которые хорошо знал. Заросли становились гуще, я крутил педали в низине по зыбкой Качающейся Дороге, которая скоро ушла в Болото Змеиное (такое я дал ему название). После сухоты в нос резко било множество одуряющих запахов. Особенно остро пахла осока. Я снял кеды, закатал до колен джинсы и, взвалив на спину велик, осторожно погрузил ноги в холодную трясину. Под тяжестью груза я согнулся в три погибели, чуть ли не до самой воды, подернутой ряской. Груз был слишком тяжелый. Но я знал, где можно пройти топь. И мало-помалу стал преодолевать болото. Но на меня тотчас напали комары, а я не мог бить их, садящихся на мое лицо и руки, только жутко гримасничал. Гнус облепил меня. Я очень спешил перейти болото.
- Уф! – упал я на твердую землю, сбросив с себя груз.
Я чувствовал боль в спине от тяжелого рюкзака. Все мышцы у меня болели, и было очень жарко. Я сидел в траве, прислонившись к рюкзаку. Луг волновался, словно море, а к горизонту плыла Березовая Роща, точно фрегат. Я поднялся. Рюкзак показался мне очень тяжелым. Катя велосипед, направился к роще. Миновал Забытую Могилу - заросший бурьяном холмик под корявой яблоней. Неподалеку зияла яма обвалившейся землянки. Из провала за мной наблюдали тонкие березки и видно думали: ”Какой урод...” Над рощей в небе кружил орел. “Здесь жил Робинзон” - подумал я, и мне стало немного грустно.
Я покатил на луг, заросший высокой травой и кустами. За лугом открылась Зеленая Река. Я был очень рад, что добрался до реки. Слез с велосипеда и пошел лугом вдоль реки, вверх по течению. Речушка была неширокая и мелкая. Она уходила вдаль, выстланная по дну галькой, с песчаными отмелями, валунами и заводью в том месте, где река огибала Лесистый Мыс.
Я вошел в лес. Ветки высоких деревьев местами переплетались вверху, отбрасывая наземь тень. Под ногами шуршал ковер из прошлогодних листьев. Возле сухого пня лежала синяя бутылка, покрытая пылью. До моего места у залива было рукой подать.
Спустившись по лесистому склону, я вышел к заливу и увидел Иву.
Ива полоскала свои зеленые косы в чистой и глубокой воде. На ее листве и ветвях играли водяные блики. Я положил на землю велосипед, сбросил рюкзак. Таким первозданным, зеленым, до краев полным одиночества, я не видел это место еще никогда. Было тихо. Только полуденный ветер шелестел вверху обрывками полиэтилена - мой старый шалаш почти не был виден в ее листве.
Я напился воды прямо из реки, ополоснул горевшее от укусов лицо и стал устраивать себе новое жилище. Я залез на дерево и оторвал от ветвей хлипкие старые доски моей хибарки, построенной год назад на скорую руку. Достал из рюкзака жестяную банку с длинными гвоздями и крепко – одна к другой - прибил новые доски к толстым ветвям. Можно было уже сидеть, свесив ноги.
Я сидел на дереве, точно фавн, и чувствовал себя счастливым. Я и весь этот день – как только выбрался из города - не чувствовал себя несчастным. Но сейчас было иначе. Утром – и доски, и долгий переход, – все это было впереди. А теперь это уже позади. И я нашел самое лучшее место для жизни в лесу! Теперь мне ничего не страшно!
Я нарезал травы и застелил доски. Натянул над головой обрывки старого полиэтилена и сложил под временным тентом кое-какие вещи из рюкзака. Теперь можно было поесть.
Сжевав бутерброд, я напился воды и полез на дерево. Под пленкой, сквозь которую проникал свет, было таинственно и уютно. Щемило сердце. “Буду ловить рыбу, собирать грибы, ягоды – как-нибудь проживу...”, - радовался я. О том, что это самая безумнейшая и безнадежная моя затея, я не думал.
Потом мои мысли завертелись вокруг постройки шалаша. Работы было хоть отбавляй. Предстояло соорудить пол. Потом стены из жердей, и крышу. У меня была ножовка, и можно было бы напилить тонких деревьев. Но мне было жалко спиливать деревья, раз в запасе были доски...
Мало-помалу, убаюкиваемый шелестом листьев, я задремал. И вдруг полетел куда-то в непостижимое, в бездонное, в пустоту, крепко сжимая в руке “лисичку”, как заклятье от смерти...
Летел я стремительно, как птица, над ровной стальной гладью реки, внизу пролетали зеленые острова, луга, озера, в которых отражались облака и солнце, причем, мой летящий взгляд был направлен так, что в нем отсутствовал горизонт; мир был замкнут, без края, где не было ничего, кроме света, такого яркого, что слепило глаза, и чем ближе я к нему подлетал, тем он становился ярче, но вдруг что-то полное, темное ощутил я во сне, и мой бездумно-радостный полет оборвался...
По листве Ивы сильно ударял ветер. На душе было тревожно. Спустившись с дерева, я осмотрелся. Солнце клонилось к западу. Оно косо освещало луг, белые стволы берез, где была могила. Я решил не думать о могиле. Но чем больше старался не думать, тем больше думал. А чем дольше думал, тем становилось мне страшнее. Казалось, кто-то пристально смотрит на меня из зарослей. Не оглядываясь, чтобы не дай бог увидеть два огненных глаза, я надел рюкзак, сел на велосипед и покатил прочь из этого, зачарованного, как мне показалось, места
_________

До города я добрался совершенно обессиленный. Лицо мое, опаленное солнцем, было страшно. Это вызвало переполох. Я проклинал себя за то, что сдрейфил, и вернулся домой, а не остался в лесу.
На другой день, утром, меня разбудила мама.
- Собирайся, Ваня.
- В больницу?
- Нет. Тебя посмотрит профессор.
Чем хуже, тем лучше, думал я, идя с мамой к приезжему светиле.
Профессор Неймарк оказался маленьким, похожим на подростка, у которого в одночасье поседели волосы, и постарело лицо. У него были глубокие, горькие складки в углах рта и очень добрые глаза за толстыми стеклами очков.
Осматривал он меня недолго. Пару раз черкнул молоточком по моей груди, и на ней тотчас вспухли красные полосы. Им же легонько стукнул по моей коленке, и моя нога предательски подпрыгнула.
- Можешь одеваться, - сказал профессор.
Я надел рубашку. Профессор быстро выписывал рецепт за рецептом, что-то бормоча себе под нос.
- Вздор - пробурчал он, по-детски обиженно сложив губы, когда мама деликатно напомнила ему о моем диагнозе.
И назвал слово, имеющее длинное научное название, которое в переводе на простой язык означало, что моя кожа весьма чувствительна к солнцу. Короче говоря, моя кожа не защищала от солнца, и солнце сжигало ее.
У мамы засияли глаза. Она готова была расцеловать профессора, перечеркнувшего красную волчанку жирным крестом.
- А бабочка? – спросил я, чувствуя себя легко и свободно.
- Бабочка? – встрепенулся профессор. – Ах да, бабочка. Бабочка у тебя замечательная. А знаешь, точно такая же бабочка, как у тебя, есть и в природе. С темно-красными крылышками. Она не то, чтобы редкая, но незаурядная. Говорят, она надолго пропадает перед различными бедствиями. Но потом появляется опять, ненадолго. Так что будь молодцом. И ничего не бойся. Эта избалованная цаца не любит слабонервных. Ей подавай героев, м-да... А я, видно, для нее стар. Никак не удается изловить ее для коллекции. Тут нужно верить. Очень, очень верить...
Мы ничего не поняли с мамой из этой абракадабры профессора, но после его слов мне хотелось петь и плясать. Но мама почему-то не разделяла моего восторга, думая о чем-то своем. Мало-помалу и я стал растрачивать радость из своей груди: что она опять задумала?
Мы зашли в магазин, где по совету профессора мама купила мне кепку с длинным, как у американской бейсболки, козырьком.
- Теперь, в такой кепке, никакое солнце не страшно. Правда, мама? - осторожно забросил я удочку.
- Да, да, - рассеянно отвечала мама.
- Можно и на рыбалку сходить. Да, мама?
- Здравствуйте!
Мама даже остановилась, глядя на меня испуганными глазами.
- Нет, нет, и еще раз нет. Никакой рыбалки. Ты что, не слышал, что сказал профессор?
- Он сказал, что такие бабочки, как у меня, необыкновенно расположены к счастью! - выпалил я.
Но мама даже не улыбнулась.
- Между прочим, обследование он не отменял, - сказала она.
- Лгунья! – кричу я. – Все наоборот. Это не профессор, а ты хочешь упечь меня в больницу!
- Псих ненормальный! – кричит мама. - Ты посмотри на свое лицо! О боже, за что же мне такое наказание? – вот-вот заплачет она.
- Мама, не плачь! Прости, мама...
- Нужно потерпеть, сыночек, – успокоившись, говорит мама. - Тебе нельзя на солнце. Понимаешь? Совсем нельзя. Так мне профессор сказал, когда ты вышел...
- А в пасмурные дни?
- В пасмурные? Да, да, можно...
Как назло, лето стояло знойное, засушливое. В горле першило от дыма горевших торфяников. К вечеру солнце светило красно, веся в мареве над дымным горизонтом лесистого левобережья. Глядя в окно, я молил у бога дождя, чтобы выбраться к Иве, по которой тосковал. Но напрасно возносил я небу молитвы! Засуха стояла небывалая.
Мой велосипед пылился в подвале, закрытый на замок. Часами я сидел на подоконнике с лицом, блестевшем от мази, готовый в любую минуту сорваться и бежать, если меня вдруг надумают положить в больницу. Бабочка продолжала цвести на моем лице, высасывая мои душевные силы.
Между тем, летели дни. Клены в нашем дворе пожелтели преждевременно и сыпали листвой. И меня хватала тоска, когда я видел, что пролетает лето, и скоро в школу, а я так и не построил хижину. Тревога и страх не покидали меня. И Ива над протокой с чистой и прозрачной водой уже казалась мне сном, чудесным, прохладным сном, в котором я вновь и вновь плыл в небе серебристым орлом, вдруг почуявшим свою скорую погибель...
Мало-помалу мой мир сузился до квадратуры нашей хрущевки. Я смотрел во двор. Там, как оазис среди бурой растрескавшейся земли, зеленела, мигала желтыми и красными пятнами клумба. Сверху она была похожа на свежевскопанную могилу. Вокруг нее и вертелась жизнь двора. Клумбу без конца поливала дворничиха, ее пропалывали, о ней говорили и бдительно охраняли от детей и собак. Казалось, что кроме клумбы взрослым больше нечем жить. Созерцая жизнь двора, я был поражен: как скучно живут люди! Утром на работу, вечером с работы. По выходным – ”козел” в беседке. В лучшем случае, – пьяная драка, в худшем – вопли жен, зовущих своих поддатых мужей-доминошников по домам. “Никогда не стану таким!” – утешался я.
Не знаю, что вдруг нашло на меня, но однажды меня обуяла мания живописи. Наверное, я хотел выразить с помощью красок что-то мучившее меня и таким образом найти освобождение.
Акварельные краски и альбом купил мне брат Саша.
Начал я с Ивы. Зеленое раскидистое дерево над водой, где спряталось мое жилище. Потом на моих картинах стали появляться птицы и звери, которых я встречал на острове. Помню, я нарисовал зайчонка, прижавшегося к земле, на которого упала тень орла. Саша заметил, что у моего зайца грустные человеческие глаза. Мне стало жалко зайчишку, и неподалеку от него я нарисовал куст боярышника, мятущийся на ветру. Под этим кустом была нора: если зверек преодолеет страх, то спасется. А однажды ночью к Иве приполз волк. С кровавой раной в груди. И я выходил его, залечив рану стрептоцидом. Волк стал моим преданным другом. Вот он сидит лунной ночью под Ивой и, подняв свою большую умную голову, смотрит на луну, тоскуя обо мне, а на его морду в свете луны падают листья...
Рисуя, я входил во вкус. Мне хотелось писать большие картины. Саша купил мне рулон ватмана. Сколько я тогда намалевал картин! А дождей все не было. И Ива, пожелтев, облетела, обнажив мою хижину, похожую на большой черный скворечник для бесперого человека не умеющего летать. Потом осенние бури разрушили и мой скворечник. Осталось лишь голое дерево со свисающей к воде толстой веревкой с петлей на конце.
Эта картина почему-то напугала маму. Но все это были цветочки по сравнению с тем “шедевром”, который я создал, заболев по-настоящему.
Однажды под вечер, красное солнце уже висело над горизонтом, у меня сильно разболелась голова. Родители ушли в кино, Саша в библиотеку, и я был дома один. Сидел, как обычно, на подоконнике и, прячась за занавеской, смотрел в открытое окно на играющих во дворе пацанов. Было мне одиноко и грустно, как никогда. Нет, мне совсем не хотелось на улицу. Напротив. Я был даже рад своему заточению. Потому что боялся, что меня, такого урода, может увидеть Лена Веселовская, светловолосая, стройная девочка из соседнего подъезда, в которую я влюбился. Но в этот вечер меня одолела какая-то особая грусть, и я не находил себе места.
Вдруг один из мальчишек, Сявка, поднял голову и увидел меня! “Эй, поца, марите вон сидит обезьяна!” - завопил он, втянув зеленую соплю. Я закрылся рукой и сполз с подоконника на пол. Сидел на полу, уткнув лицо в колени, и чувствовал, как во мне поднимается, перехватывает горло горький ком слез. Трудно передать словами мое состояние, я ведь не писатель. Но мне вдруг стало всех жалко. Себя, маму, брата Сашу... Да того же Сявку, которого, я знал, колотит его вечно пьяный отец. Я вспомнил мою бабушку, которую, бывало, я обижал, не слушал ее, когда она рассказывала о своей молодости, а потом, когда она умерла, мне стала ее сильно не хватать, ведь только она одна понимала меня до конца и очень любила. Вспомнилось, сколько раз я грубил матери, с постоянной враждебностью относился к отчиму, но при этом без зазрения совести ел его хлеб. Я даже брата обижал, моего дорогого брата Сашу. А между тем, он, не раз спасал меня, беря мою вину - за тот или иной проступок - на себя. Выходило, я всем мешал.
- Бежать! – заметался я по комнатам. – Но где же рюкзак?
Рюкзака нигде не было. Я махнул рукой и зашнуровал кеды. Взялся за ручку двери, подергал ее и обмер: дверь была заперта.
- Ключ! – закричал я в пустоту и застонал от ненависти к себе. В ярости я ударил в дверь ногой, но только взвыл от боли. Однако нужно было спасаться. Я бросился к кровати и стал стаскивать простынь, пододеяльник, намереваясь их связать и спуститься по ним, как по канату, с балкона. Но глянув в окно, отпрянул: дворничиха, поливавшая из шланга клумбу, тотчас подняла голову... Обложили! Кругом обложили...
Внезапно я странно обессилил. Не смог снять даже кеды и как бы рухнул на постель.
Некоторое время я лежал, точно в обмороке. А, может, я и был в обмороке. К горлу подкатывала мучительная тошнота. Было ясно: бабочка выпила все мои силы и я умираю. Вот, оказывается, как бывает...
- Отец, - позвал я в тоске.
Но не было никого, ни отца, ни матери, ни брата, кто бы мог помочь. Я умирал, серо, тошнотно, а рядом никого не было. Вдруг я вспомнил, что не совершил ни одного героического поступка. Кто же поплачет на моей могилке?
Сотрясаясь от озноба, я отвернулся к стене. Перед глазами нескончаемой лентой проплывали подвиги, совершаемые киногероями. На их месте я стал представлять себя. Выживший один из полка, я поднимался из окопа и, прижав к груди связку гранат, шел навстречу грохочущему танку с крестом на башне; спасая товарищей, с изрешеченной грудью падал на амбразуру дота, направлял объятый пламенем самолет на вражеский эшелон с боевой техникой... Потом я увидел себя Оводом, о котором мне читала бабушка. Я стою у тюремной стены в ожидании расстрела. Раздается залп, и меня отбрасывает к стене, но с расцветшими на белой рубахе алыми розами я поднимаюсь, и залп звучит снова. Неимоверными усилиями я поднимаюсь опять. И офицер, командир расстрельного взвода, бледный, как полотно, уже не в состоянии скомандовать “пли” в третий раз. Тогда собрав все силы, я сам отдаю команду солдатам, чтобы скорее прекратить эту муку, эту боль. За что же я погибал? Конечно, за счастье людей...
Голова моя пылала. Огонь, охвативший сердце, требовал выхода, сжигая изнутри. Преодолевая тошноту, я поднялся с кровати, положил на пол чистый лист ватмана, прижал его углы книгами...
Казалось, я не ползал по полу с кисточками в руках, а парил над картиной. В левом углу, на первом плане, я нарисовал мальчишку, похожего на Маленького принца, каким его рисовал Сент-Экзюпери для своей сказки. На его голове – бейсболка, надетая козырьком назад. Он стоит на куполе полуразрушенной церкви, выше всех крыш этого города, и сачком отражает атаку красных бабочек, плотной стаей летящих с неба. В городе паника. Взрослые запирают двери домов, и дети, закрывая руками свои лица, бегут по улице вверх, к развалинам храма. Вот девочка с большими от ужаса глазами, в лицо которой уже вцепилась бабочка. Вдруг самая большая тварь размером с детскую ладонь и с головой летучей мыши хоботом пронзает и мою грудь. Истекая кровью, я продолжаю махать сачком, как двуручным мечом. Ведь кто-то должен защищать город от крылатых вампиров, летящих с неба как красные снежины...
Так меня и нашли на полу возле моего творения. Саша потом рассказывал: с ног до головы я был испачкан красной краской, как в крови, и видок был у меня еще тот. Я рвался из дома. Меня не пускали. Я отбивался, плакал, вырывался. Кричал, что меня ждет в лесу волк, и если я не приду, то он умрет. Вызвали “скорую”. Когда я увидел людей в белых халатах, то совсем обезумел, меня начал душить новый кошмар: я в тюрьме и меня избивают тюремщики, а вокруг дико орут арестанты. Но бабочка выпустила жало, оно впилось в мое тело, и моя душа, объятая ужасом, вылетела вон...
В больнице я пролежал три недели. У меня была гнойная ангина (видно, просквозило на подоконнике). Из больницы я вышел с совершенно чистым лицом.
Профессор Неймарк, навещавший меня, оказался большим любителем живописи. Просмотрев мои картины, он уверял маму, что у меня дар, который нельзя зарывать в землю. Родители определили меня в художественную школу, но проучился я в ней недолго. Потому что в один прекрасный день заметил, что рождавшиеся из-под моего карандаша неправильные линии – полная ерунда. И я бросил ,,художку”.
Но с тех пор поселилась во мне необъяснимая печаль, сродни жажде. Иногда она гвоздем колола сердце. Однажды мама заметила, что я держусь за грудь, хватая ртом воздух. “У него в сердце шумы”, - говорили врачи, слушавшие меня. Но я-то знал, что это никакие не шумы, а бабочка, которая, слетев с моего лица, навечно поселилась в моем сердце. И там, в его тесном коконе, горюя по свободе, временами то складывала, то расправляла свои кровавые крылышки.



версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

Jeanne


Случайное произведение

автор: Белик Елена


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008