Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Рисуя круги в небесах (фэнтези и фантастика)
Утреннее. В Саратов. В будущее. (стихи)
Мешок самоцветов (фэнтези и фантастика)
К чертовой матери! (стихи)
ТРИУМФ КРАСНЫХ БАБОЧЕК (проза)
Друг? (стихи)
Дама в красном (стихи)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Эссе – разновидность литературы, позволяющая сказать почти все почти ни о чем

(Олдос Хаксли)

Rambler's Top100







Youngblood

Катерина

Jacket Noir>

Вы - 464-й читатель этого произведения

Мой скромный дебют. Буду очень признателен, если мне помогут с нахождением оставшихся речевых и орфографических ошибок, а также легкому способу расставить абзацы в окне набора текста (если кто знает подходящий тэг: напишите)

Невролог Кожевников мерил шагами комнату, стараясь хоть как-то избавиться от волнения и сбросить прибывшую из-за стресса лишнюю энергию. Его худая челюсть чуть подрагивала, жуя заимствованную дешевую и вонючую сигарету без фильтра. Резкие звуки собственных шагов нисколько не успокаивали его, а только лишь заставляли раздражаться сильнее, и круг на этом замыкался.
Горин ушел минут двадцать назад, хотя обещал, что вернется быстро. Все, что от него осталось: стреляная сигарета, которая вызывала лишь отвращение и до кашля рвала закаленную сигаретным дымом гортань Кожевникова.
Кожевников, не находя себе места, опустил свое долговязое и немного нескладное тело на вращающийся пластиковый стул и истерично хохотнул:
- Нет! Это было неправильно! Не нужно было его отпускать! Мы же договорились, что останемся здесь, пока… пока…
Он осекся и впервые за последние полчаса прислушался к здравому смыслу. Они останутся здесь, пока не произойдет что? Пока Она их не найдет. А Она их найдет!
Внешний комплекс, едва сработала тревога в подземной части лабораторий психологии, сразу отрезал ее от основного источника питания и запечатал подземелье. Инструкции были писаны черным по белому, и никто не хотел, чтобы когда начнется расследование, их упрекнули в некомпетентности. Все сработали, как надо. Странно только, что газ до сих пор не пустили. Хотя газ, наверно, не убил бы Ее. Она оказалась сильнее, чем они предполагали. Нет! Газ не убьет Ее! Эти болваны наверху починят вентиляцию, проведут стандартную процедуру дезинфекции, снимут пломбы… и тогда Она станет свободна.
В эту секунду Кожевников даже усомнился в том, все еще ли Она смертна, или они своими стараниями превратили Ее в неуничтожимый, бессмертный символ возмездия, который настигнет всех их, жалких грешников?
Сидя на стуле и покуривая одолженную у Горина дрянь, Кожевников отметил, что вокруг необычно тихо. Тишина буквально напирала и действовала еще более угнетающе. Подземная лаборатория была огромна и вмещала штат в несколько сотен человек, но последним, кто подавал признаки жизни, был Горин, который ушел за противогазами. Он почему-то считал, что в инвентарной комнате должны быть противогазы.
Кожевников задумался. Какие к черту противогазы?! Баллоны с кислородом. Огромные баллоны с побитой голубой эмалью, он сам их как-то видел на вместительной каталке, когда их сюда привозили. И один Горин никак не мог притащить сюда такой баллон…
Кожевников нахмурился: ах он мерзкий предатель! Запрется в инвентарной и будет тихонько посасывать сжатый кислород, пока остальные умирают... Или уже умерли?
Он покосился на шкаф, которым забаррикадировал дверь после ухода Горина. Забитый книгами их совместного авторства, будто пьяная голова мудрыми мыслями. До сегодняшнего дня эти книги были их гарантом, броней. Они могли их защитить от бюрократии, просто человеческой глупости, а кое-где из ничего организовывали авторитет. Но сейчас лежали мертвым грузом и вряд ли могли противостоять Ей. Тишина заставила его поежиться, будто на Кожевникова попали брызги холодной воды. Где-то там, за закрытой дверью, опьяневший Горин сидит на каталке с голубыми баллонами, болтает ножками и смеется над всеми ними, каждый раз отнимая от лица кислородную маску.
Душераздирающий вопль прокатился громовым раскатом по коридору и разломался на эхо в его поворотах. Кожевников вздрогнул, потому как казалось, что кричат где-то близко. Снова в его сознание вернулся Ее образ, а на газ, Горина и остальных стало плевать: Она близко. И Она хочет крови.
По коридору полетела гулкая, быстрая, порывистая поступь шагов. Когда шаги поравнялись с дверью, они разбились: кто-то побежал дальше, тяжело дыша; а его спутник издал глухой стон и грохнул об гладкий, выложенный плиткой пол.
Кожевников привстал на стуле, будто хотел прыгнуть на потолок и уползти по нему к паутине в дальнем углу комнаты. За дверью послышались рыдания и всхлипы:
- Нет!.. Не надо!.. СНИМИТЕ ИХ С МЕНЯ! Они ползают по мне! Они под одеждой! Боже! ОНИ ВНУТРИ МЕНЯ! Я их чувствую! Они ползают внутри меня! Они под моей кожей! Я ВИЖУ ИХ СКВОЗЬ КОЖУ! Боже! Убейте меня… пожалуйста!
Стоны и рыдания оборвались каким-то жутким чавканьем и хрустом, который продолжался несколько секунд и становился все сильнее и тошнотворнее. Потом послышался звук, будто мокрой ветошью с размаху брякнули о плитку, и все смолкло.
Кожевников содрогнулся. Сквозь стену он не видел, конечно же, но фантазия рисовала яркие картинки, от которых его начало подташнивать.
Инстинкт призывал забиться в угол, отвернуться к стене, залезть в нору и не смотреть в ту сторону. Что-то дернуло Кожевникова, он покосился на пахучую сигарету и поспешил затушить ее от греха подальше.
Минуты тянулись, и ничего не происходило. Застывший Кожевников проявил признаки жизни, подкрался к шкафу и прислушался. Шаги вдали давно растворились; за дверью царили тишина и умиротворение, как и несколькими минутами раньше… хотя нет. Сейчас эта тишина еще больше угнетала и как будто начала звенеть.
Кожевников колебался: попробовать выйти и найти Горина, или остаться здесь и ждать? Он прикинул свои шансы. Если выйдет, то останется один на один с Ней. Если останется, то это ничуть его положения не изменит. Он чувствовал себя крайне неуютно от понимания, что какое бы решение он не принял сейчас, следующий шаг последует незамедлительно и независимо от его желания.
Тот же инстинкт призывал остаться и не делать лишних телодвижений, потому как они были абсолютно бессмысленны и не могли отвернуть от вполне предсказуемого завершения прекрасного дня.
Кожевников заметался по комнате. Наитие призывало оставаться здесь и ждать развязки. Он даже мог прикинуть, что с ним случиться раньше: найдет ли его Она, или же вентиляция выдохнет ядовитые испарения. Ему стало интересно, какая же участь предпочтительней, менее мучительна…
Но любопытство тоже вступило в борьбу. Ведь если нечего терять, то зачем тогда сидеть тут в неведение? Ведь он пока абсолютно свободен! Он может себе позволить все, он Бог! И ничто его не остановит сейчас, в это мгновение!..
Кожевников потешился такой мысли и злобно прошептал, дико косясь в потолок:
- Сталин – проклятый тиран и убийца!.. Ты получишь по заслугам!.. Ха! И где же расстрельная команда? Ха-ха!..
Едва он произнес это, как съежился: а если он выживет, и об этом узнают? Проклятие! Теперь он точно подписал приговор – ощущение свободы не принесло долгожданного облегчения в его душу, а наоборот, еще сильнее его сковало. Казалось даже, что все его органы замерли и похолодели от осознания им того, какое преступление он совершил. Объявят изменником, расстреляют и навсегда вычеркнут из списков партии. А потом еще других будут пугать его участью. Даже сейчас, стараясь навредить партии, он снова сыграл ей на руку!
Во рту стало невыносимо кисло. Кожевников поморщился и раздосадовано фыркнул. Вот теперь точно можно выходить из комнаты. Он поискал глазами что-нибудь, что можно было бы использовать как оружие.
Уже аккуратно откручивая остроконечную ножку треножника, он с непонятной радостью и воодушевлением отметил, что этого можно было бы и не делать. Ведь этот импровизированный дротик против Нее выглядел просто жалко: гораздо благоразумнее было выходить голым, в носках, буденовке и с пистолетом против танка. Отворачивая ключами второй шуруп, Кожевников все же отметил про себя, что его бесполезные старания, тем не менее, помогают чувствовать себя увереннее. В конце концов, Кожевников не был врагом себе и рад был заниматься даже этой глупостью, лишь бы это помогло почувствовать себя лучше. Он даже начал что-то напевать себе под нос и с радостным чувством воспринял боль, когда до крови разодрал себе кисть соскользнувшими с резьбы шурупа ключами. Больно – значит, хорошо! Пока он живой, и этим все сказано.
Когда он уже стал примеряться к занятому книгами шкафу, какое-то гадкое чувство потянуло его живот к земле, словно к кишкам прицепили ледяной крюк и тянули за лебедку. Кожевников снова начал колебался. Снова начал раздумывать над тщетностью своих усилий. Хандра опять навалилась на все члены, а рефлексы возобладали над разумом: «Бежать! Бежать без оглядки и искать нору, глубокую, теплую, сырую и безопасную!»
Кожевников вздохнул, перекрестился и схватился за край шкафа…
- Здесь безопаснее. Ты ведь так считаешь? – нежный голос тихо прозвучал за спиной, но для Кожевникова он казался криком сирены противовоздушной обороны.
Он подпрыгнул и со звоном выронил импровизированный дротик. Это был Ее голос! Он никогда Ее не слышал, он никогда не знал, что Она умеет разговаривать, но он знал, что этот голос мог принадлежать только Ей; ведь выбор его был невелик.
Сердце отдавалось эхом в ушах, воздуха стало нестерпимо мало. Мир в его глазах сжался до размеров копеечной монетки, а все вокруг заволокла непроницаемая для света, темная пелена. Кожевникова лихорадило, он чуть не терял сознание. Дрожа от ужаса и обливаясь потом, он медленно развернулся.
Она сидела у дальней стены, обхватив руками худые колени и уткнувшись в них узким округлым подбородком. Зеленые, чуть раскосые глаза внимательно, с затаенным интересом смотрели на него; темно-русые нечесаные волосы удлиняли и без того немного вытянутое бледное лицо. Рукава развязанной смирительной рубахи бессильно волочились по полу; часть застежек ближе к шее была расстегнута, чтобы не быть сильно стесненной своей одеждой.
Глухой стон вырвался из груди невролога. Он, не в силах удержаться на ногах, осел на пол и вжался в шкаф, который недовольно бряцнул нижней дверцей. И если бы его спина не уперлась в физическую преграду, он бы был сейчас уже далеко.
- Вот я и нашла тебя! – радостно подытожила нежданная и не желанная гостья, а Ее припухлые чуть потресканные губы сложились в теплую и искреннюю улыбку.
Кожевников же, перестав без толку перебирать длинными руками и ногами, хотел заорать, но сбитое и частое дыхание не давало ему этого сделать. Само его лицо приобрело какое-то измученное выражение между оскалом и проливанием слез, а выпученные глаза, которых он не мог оторвать от Нее, и выбивающие дробь зубы явно указывали на некоторое помутнение рассудка.
Взгляд Ее стал более внимательным. Она отняла подбородок от колен, вытянула шею и оценивающе, не спеша еще раз рассмотрела Кожевникова. Тот все еще тяжело и порывисто дышал открыв рот, но сам немного успокоился из-за необычности своего положения. Необычным он считал то обстоятельство, что он все еще жив.
Когда Она пошевелилась, зашуршав своей необычной одеждой, Кожевников сжался и попытался закрыться рукой, хоть это и было абсолютно не нужным. Она же просто уселась удобнее и оперлась руками о колени:
- Я нашла тебя!
- Меня? – Кожевников подался чуть вперед и тоже уселся удобнее: а что ему терять?
- Тебя. Ты такой, как я и думала.
- Какой?
- Необычный! Не такой, как все. Многие, кого я встретила ранее, указывали мне на тебя. И я ждала от тебя чего-то большего. Я в тебе не ошиблась!
- Каким образом?
- Я не могу прочитать тебя, хотя и ощущаю твое присутствие. Кто-то мне сопротивлялся, кто-то поддался сразу же… А тебя я не могу увидеть просто так, хотя уже давно пытаюсь, и мне это интересно!
- Сколько ты уже здесь находишься?
- Может, сорок минут, - она задумчиво пожала узкими плечами.
- А почему я не видел тебя до сих пор?
- Потому что ты этого не хотел. Ты был слишком занят собой, чтобы разглядеть что-то вокруг себя. Ты был слишком поглощен своими желаниями и хотел видеть лишь пустую и безопасную комнату. И дошло до того, что ты всего на секунду поверил в свою же ложь, чтобы потом долгое время ясно видеть то, что ты хотел, а не то, что было на самом деле. Так удобно заставлять других верить, но просто замечательно верить в это самому! Особенно когда это тебе близко, когда это тебе необходимо: верить во что-то независимо от места и обстоятельств. Лишь бы было во что. Удобно и практично! И так приятно ощущать себя всесильным… Ведь можно прямо на ходу улучшать этот несовершенный мир, который слишком неказист для такого великолепного тебя!.. Ведь так? Как это льстит тебе: раздвинуть действительность дальше ее узкого и однообразного горизонта? Ты… Всемогущ! А все остальные лишь серые и безликие, тупые марионетки, которых ты дергаешь за ниточки… или обрезаешь их. Скажи, ведь тебе приятно думать об этом? Особенно, когда ты балансируешь на краю!..
- Я не думаю об этом.
- А жаль… Лучше бы подумал, - Она снова уткнула подбородок в коленки и надула губы.
- Признаться, не знал, что ты можешь разговаривать.
- Ха! Как это просто: думать, что ты дотошно изучил своего соседа и можешь наперед предугадать любой его шаг. Для этого нужно хорошо манипулировать фактами прошлого. Фактами, а не своими фантазиями. Не пытайся изменить реальность! Это тебе не под силу, как бы ты того не хотел! Ты запутаешься сам в выдуманных призраках.
- Но ты же только что сказала, что я могу перевернуть реальность?!
- А теперь говорю, что не можешь. Что еще ты хочешь, чтобы я тебе сказала? – Ее глаза смотрели чуть насмешливо на запутанного Кожевникова.
- Это чушь! Это галлюцинации! Я просто… переутомился! Надо взять выходной! – Кожевников вскочил, схватился за голову и начал носиться по комнате взад-вперед.
- Простое и вполне логичное умозаключение! Ведь ты сейчас бегаешь по комнате, схватившись за голову и что-то бормоча себе под нос. Напротив тебя сидит растрепанная полуголая девица в смирительной рубашке, а все мы находимся в безлюдной подземной лаборатории… Ты точно всего лишь немножечко переутомился!.. А теперь по поводу галлюцинации…
Она подскочила, подпрыгнула к нему, сомкнула руки на его шее и сухими, растресканными и горячими губами начала целовать шею, щеки, губы Кожевникова.
Он поддался. Разум замолчал и перестал вести его тело. Внешность его мало волновала: страстный и горячий поцелуй растворил сомнения, страхи и желания. Он давно не был с женщиной и не собирался отказываться сейчас. Пусть она неказиста, пусть она некрасива, но стоило с закрытыми глазами вдохнуть запах Ее кожи…
Спустя секунду призрак растворился. Кожевников даже не уловил момент, когда это произошло. Они по-прежнему находились в разных углах комнаты. Она сидела на месте и даже не поменяла положения, и лишь улыбка ее стала более загадочной и кокетливой.
- Что произошло… - смущенный Кожевников зашатался и ухватился за стенку шкафа, так как в его глазах снова потемнело, а движение крови гулко отдавалось в пустом черепе.
- Произошла галлюцинация! Тебе понравилось? Что ты чувствовал?
- Ты внушила это мне?.. Как ты могла мне внушить то, о чем даже не знаешь?!
- Знаю. Уже. Мне хочется проверить, чувствовал ли ты только то, что хотела тебе показать я, или же тоже повлиял на галлюцинацию.
- Бессердечная… гадкая мерзавка! – презрительно выплюнул Кожевников.
Она лишь звонко засмеялась:
- Ну… раз я не смогла угадать твои наклонности, может сам мне подскажешь? Тебе не нравиться моя фигура? Голос? Глаза? Форма ушей? Количество пальцев, суставов, или отсутствие жабр? Я могу быть такой, как ты того пожелаешь! Принять любую форму, любое обличие!.. Может, тебя привлекают собачки?..
- Молчи!
- …Или кошечки?..
- Молчи!!!
- …Или маленькие мальчики?..
- МОЛЧИ!!! – захлебывался слюной Кожевников. Он заткнул уши руками, но Ее звонкий голосок проникал в самое мозг без каких бы то ни было препятствий.
- Я не стану тебя осуждать за твои вкусы и пристрастия. Если ты их сам стесняешься и находишь непристойными, то твой собственный разум будет твоей темницей, страх будет твоим прокурором, а неторопливое время твоим палачом… Красиво звучит, правда? Они, отчасти, представляют для меня объект интереса. Наоборот, я предлагаю тебе развернуть всю свою черную, прогнившую и притесненную до этого дня фантазию! Не смущайся! Расскажи мне! Я сделаю все, что только ты сможешь вообразить! Тебе только и всего, что нужно… сознаться.
- Сознаться в чем?
Она нахмурилась и надула покрытые трещинками губы.
- В чем-нибудь. Я же не знаю, что тянет твою душу!.. Сознайся!
- Иди к черту! – Кожевников снова стек на пол и заплакал, закрыв лицо тонкими, волосатыми, узловатыми пальцами. Его нескладное тело тряслось, сам он лишь тихонько всхлипывал; огромный, угловатый и беспомощный.
- Ну, сознайся же!
- К ЧЕРТУ! – заорал заплаканный Кожевников срывая голос.
На Нее это не произвело никакого эффекта, она будто бы и не заметила:
- Ну, сознайся… пожа-алуйста! Тебе сразу станет легче, если ты сознаешься!.. Уж я-то знаю…
- Не буду! – истерика прошла. Теперь он лишь сидел отвернувшись к стенке, подставив ей свой грубоватый, будто вырезанный из дерева профиль.
- Ладно! Я могу не слушать, если ты такой бука! – Она продолжала дуться и закрыла своими рукавами уши, комично растрепав неухоженные волосы, - Хотя бы сам себе сознайся в этом!
- В чем?
- В чем-нибудь тяжком и важном. В чем-нибудь, что бы заставило меня ужаснуться, выпучить глаза, открыть рот, но чтобы ни одно слово не смело слететь с моего языка… Это и будет настоящее признание!
- Несбыточная мечта!.. – проворчал Кожевников, по-прежнему не глядя на Нее.
- …Сознайся!
Горечь разлилась по рту. Кожевников пожевал губы и осторожно, постепенно повернул свое резное лицо к Ней.
Она сидела там же, у дальней стены. Худощавая, немытая, стервозная. И с интересом наблюдала за ним, будто со скрываемой жадностью впитывала каждое его движение, эмоцию или даже мысль, хоть последнее она и отрицала. Она нетерпеливо дрыгала коленками, что выглядело очень забавно и могло бы насмешить Кожевникова, если бы тот не находился на волосок от смерти!..
Почему эти идиоты из надземного комплекса до сих пор не пустили в вентиляцию газ? Расчетное время уже давно вышло, а инструкция писана белым по черному!.. Или чтобы уничтожить следы неудачного эксперимента сначала нужно отправить пешего курьера в Москву и получить разрешение на десяти копиях по форме, заверенных нотариусом в присутствии понятых в десятый день после високосного года?.. Почему Она, в конце концов, не убила его до сих пор и продолжает поощрять и руководить этим никчемным и диким фарсом?! Они будто сговорились с Ней и только играют на его чувствах!
Кожевников попытался вспомнить, представить себе весь день от утра и до сей минуты. Подъем, зарядка, утренний туалет, завтрак, автобус, коллеги… Все было как и обычно, никаких отклонений, которые бы указали на то, что это бредовый сон, он не приметил.
Кожевников сдался. Его уже мало что заботило. Ему даже казалось, что он чья-то фантазия, выдумка, фикция, которая способна лишь раствориться с утренним туманом:
- Ладно!.. Я сознаюсь во всем!
- В чем? – Она нетерпеливо заерзала.
- Какая разница! Главное, что я сознался! Теперь можешь убить меня!
- Не могу!
- Почему?
- Потому что ты не хочешь этого… Не строй из себя героя! От сумасшедшего до героя – один шаг. А сделать один маленький разумный шажок сложнее, чем бездумно и глупо бежать вперед. Самопожертвование… Обычно, это совершается во имя чего-то высокого и абсолютно бескорыстно! А теперь оглядись вокруг: что ты видишь? Здесь есть только я и ты. Ты умрешь, останусь лишь одна я, наедине с твоим стынущим, неподвижным трупом… Мне станет скучно! Эгоист! Думаешь лишь о себе! Неужели тебе меня не жалко?
Кожевников едва не на уровне рефлекса чуть не выплюнул слова, которые здесь бы означали смерть. Но он так и застыл с раскрытым ртом и отмахнулся от Нее.
- И еще, потому что я не хочу этого… Ты мне нужен…
- Зачем? – бесцветно спросил Кожевников, не надеясь ни на какой ответ, не отдавая ни одному своего предпочтения.
- Мы с тобой оба так одиноки!.. Нужно уехать куда-нибудь… далеко-далеко! Жить в бревенчатой хижине на склоне Альп, быть в единении с природой!.. Ходить под самой крышей мира, когда бархат ночи весь усыпан маленькими алмазами по карату!.. Плавать по зеркальной глади горных озер на маленькой лодке, которая пахнет смолой!.. Нарожать тебе детей наконец!
Кожевников слушал ее и незаметно для себя начал забываться. Он не был за границей. Никогда: не пускали. Опасались, что он останется там, с врагом и будет работать на него против своей Великой страны. В этом случае у них был лишь один выход: убить его, чтобы янки ничего не получили от Кожевникова. Поэтому его, где-то уговорами, где-то угрозами и относительно высокой зарплатой, которая помогала себя чувствовать не так скованно, чем все остальные рядовые граждане, старались удержать при себе.
Кожевникову было чуть легче, чем остальным: он не был обременен семейными узами, и поэтому страдал один, за себя. У того же Горина была сестра и еще живые родители, которые понятия не имели о том, чем он занимается здесь на самом деле. Расплывчатые объяснения типа «работаю в университете» или «работаю на благо Родины» успокаивали нелюбопытных от природы Гориных-старших. А сам он все время балансировал между опасностью самому быть расстрелянным, либо обречь на клетку свою семью. В последнее время Кожевников стал замечать, что от Горина попахивает спиртом и даже собрался поговорить сегодня с ним об этом. Но он мог лишь догадываться о том, какие слова следует подобрать, чтобы пресечь начинающийся у товарища психоз…
Он слушал ее и видел эти самые озера, неподвижные и абсолютно гладкие, словно застывшее стекло. Слышал запах хвои, такой пряный и свежий, что хотелось громко чихнуть. Чувствовал дуновения прохладного горного ветра, от которого можно было укрыться в огромном, похожем на мохнатую мантию горы, лесу…
Он почти поверил ей, пока что-то незначительное и незаметное на первый взгляд не стало отравлять его душу. Кожевников придержал сорвавшуюся с поводка фантазию и крепко задумался.
Девятнадцать лет из двадцати одного своей жизни Она провела здесь, в подземной лаборатории на специальном стенде, скованная по рукам и ногам, окруженная силовыми полями. Только сегодня Она стала говорить и воспринимать мир: все остальное время Она проводила в состоянии подобном растению. Все, что Она видела, эта подвижная, управляемая дистанционно механическая кукла, похожая на человека, через которую с Ней разговаривал учитель, пытаясь обучить Ее языку и постараться сделать так, чтобы Она не слишком далеко уходила от состояния животного, но и проявляла зачатки разума. И все это время он натыкался на немую стену. Она была неподвижна, ни на что не реагировала, не проявляла никакой заинтересованности в остальном мире, и только детекторы могли показать ту бурю, которая таилась в ее голове. При введении в Ее кровь маркеров, томографы зашкаливали, переливались всеми оттенками радуги и почти пылали. На сканирующих мозг устройствах не хватало шкал: стрелка сразу уносилась в крайнее положение и даже не дрожала, показывая, что до предела еще далеко. В какой-то момент они даже ужаснулись тому, что сделали, и захотели уничтожить Ее, но из Москвы пришел односложный ответ: «Продолжайте исследования».
Со временем, все свыклись. Все привыкли к тому, что Она лишь экзотичная часть интерьера. Многие даже забыли, что Она живая и так и относились к Ней, как к предмету. Никакого движения, никаких эмоций. Они забыли о Ее существовании и только ломали голову над тем, как из Нее можно достать эту огромную силу и сколькими различными способами эту силу потом можно использовать. Перспективы всем кружили голову: геологам, астрономам, инженерам, врачам, химикам, физикам, военным. Казалось, стоит лишь вскрыть Ее голову, освободить весь этот потенциал, и мир сам собой преобразится, станет идеальным. Они думали, что обеспечили безбедную жизнь и себе и всем своим потомкам… Но они забыли об одной жизни. Ее жизни.
Они отняли у Нее то, что принадлежало Ей по праву. А сейчас Она вернулась за тем, чтобы забрать украденное. Вообразила Альпы, пахнущие хвоей леса, озера. И самого Кожевникова заставила в них поверить! Он внимательно вгляделся в Ее глаза, внутри которых скрывалось выжидание:
- Ну, что? В этот раз я угадала? Я нашла то, что тебе ближе и приятнее?
- Хватит этих… иллюзий! Ты никогда не была в Альпах и не можешь их описывать и уж тем более внушать мне!
Она хохотнула и глухо захлопала в ладоши, закрытые длинными рукавами, которые начали болтаться и корчиться на полу:
- Наконец-то ты начал понимать! Ты сомневаешься! Это хорошо! Быть может, я научу тебя жить!
- Ты не можешь этого сделать! Ты и сама-то не знаешь, что такое жизнь!
- Технически – да. Если хочешь грушу – сорви грушу. Если не можешь получить грушу – сорви яблоко. У меня не было своей жизни, поэтому в поисках замены я взяла чужие жизни. И чувствую этот мир, возможно, глубже и лучше, чем каждый из вас по отдельности. Я никогда не замечала, что он такой… живой. Каждая его линия, точка, поверхность будто излучает свет и поет, находится в движении, в незаметном для стороннего наблюдателя танце. У предметов нету постоянной формы: они все время меняются. Цвета перетекают один в другой, и почти все покрыто тусклым ореолом из внутреннего света… Если бы ты только мог вообразить то, что вижу я! Хотя бы на секунду!
- Ты убила их?
- Нет. Не в том смысле, как то представляешь ты. Их тела – неподвижные, пустые, безжизненные оболочки. Но их память, опыт, ощущения и эмоции живут во мне, внутри меня. Я долгое время была подобна трупу. Теперь же то, что происходит внутри меня… оно даже голову кружит! Внутри меня – жизнь! Она бурлит и клокочет, она толкает меня вперед, что-то делать, что-то познавать, что-то открывать.
- Тебе не дадут просто так, безнаказанно шататься снаружи и получать от жизни удовольствие после того, что ты тут устроила!
- Я понимаю… Знаешь, этот мир был бы лишен смысла, если бы мы не боялись все время потерять шанс. Главный законодатель моды и двигатель прогресса это смерть. Смерть без жизни не звучит так же глупо, как жизнь без смерти. Начало без конца бессмысленно, а что лежит после и вовсе неразрешимая загадка, о которой человек может лишь фантазировать. Придумывать перевоплощения, загробные миры, новые хоть каждый день, лишь бы закрыть пугающую его пустоту и неопределенность. Осознание этого и добавляет особой остроты моим ощущениям! Как будто кто-то приказывает: «иди, и открой для себя это чудесное новое место, пока у тебя есть такая возможность»…
- Скоро этой возможности не станет ни у кого из нас!.. Признаюсь, я даже начал одно время считать тебя бессмертной!..
- Как лестно! До того греет меня, что даже не хочется тебя переубеждать… Ты на меня не затаишь обиду, если я так и поступлю?
- Нисколько, - проворчал Кожевников, одновременно проклиная этих черепах снаружи. Где этот чертов газ?! Почему они так медлят? При этом Кожевников почему-то представил себе лица Иноземцева и Шакуро – двух чекистов, которые отчитывались перед Москвой за результаты исследований. Одна голова, с чавканьем и рычанием грызла жирный и ароматный сверхдефицитный сервелат, а вторая корчилась в ужимках и издевательски показывала Кожевникову язык… Где же проклятый газ?!.
- О чем ты думаешь? – с интересом спросила Она.
Кожевников недоверчиво покосился на Нее.
- Просто у тебя такой взволнованный вид. Мне стало интересно, что может тревожить сейчас человека.
- Подумай.
- Ну… не знаю. Задержка зарплаты?.. Нет… Может, ты проголодался?.. Тоже нет… Ага! Наверно это мысли о твоем одиночестве!.. Опять нет?.. Вот видишь, какой ты предсказуемый! Ты ни о чем не думаешь!.. Кроме, разве, этого проклятого газа, который должны были пустить по вентиляции еще с полчаса назад!
Внутри у Кожевникова все похолодело от той интонации, с которой были произнесены последние слова. Ему даже начало казаться, что она вот-вот вскочит, гордо выпрямится, а за ее спиной начнут метаться и биться в истерике кривые молнии.
- А? Как я тебя уделала? – Она гордо вытянула вперед подбородок, в глазах Ее виднелся непонятный задор.
Кожевникова на пару секунд просто парализовало: не только тело его стало неподвижным, но даже мысли прекратили свой бег в его голове. Он будто вышел ненадолго из этого мира по своим делам, а потом вернулся обратно, когда все закончил.
- Что ты об этом знаешь?
- Не бойся, про газ я узнала не от тебя… Но сама разбираюсь в ситуации не больше твоего: газ должны были пустить, чтобы уничтожить все живое внутри подземной части комплекса. Но мы все еще живы…
В отдалении послышалась торопливая поступь: множество обутых в кирзу ног короткими перебежками приближались к ним. Иногда слышались короткие переговоры, вроде «никого», «еще один», «проверить», «дальше».
Скоро шаги поравнялись с дверью комнаты, где скрывался Кожевников. Лицо последнего окаменело, во рту стало нестерпимо сухо, вдоль позвоночника текли струйки пота. Дверь глухо стукнула пару раз о фанерную спину шкафа, которым была перекрыта.
- Заблокирована.
- Может, там еще кто живой остался?
- Выноси ее!
Ритмичные удары чьих-то тел стали сотрясать шкаф. Кожевников осторожно поднялся и стал сбоку, чтобы каркас из ДСП не придавил его как таракана. Он краем глаза следил за Ней: Она все так же сидела у стены, зевала во всю ширину своего рта и постанывая потягивала спину, будто Ей и вовсе не было дела до того, что творилось. Расшатанная мебель сколько-то сопротивлялась, но в конце концов шкаф с грохотом рухнул, разбросав книжки по полу. Кожевников успел перекрестить себя, хотя глубоко верующим человеком не был никогда.
В комнату ввалились трое с автоматами АК в грязно-зеленых гимнастерках и противогазах, с прикрепленными на боку фильтрующими коробками. Они твердо встали посреди комнаты, просвечивая фонариками весь ее скромный метраж. Она улыбнулась ближайшему солдату и помахала ручкой. Луч одного фонаря направили Кожевникову прямо в лицо: он зажмурился от рези в глазах и закрыл лицо рукой, хотя даже сквозь веки видел свет и кратковременный отпечаток армейской лампы на сетчатке.
- Никого живого. Дальше! – послышался приглушенный резиновым намордником голос.
Лучи фонарей резко ушли в сторону, топот начал удаляться.
Сбитый с толку Кожевников чуть не задохнулся. Он осторожно выглянул в коридор, рассматривая методичную зачистку лаборатории красноармейцами, комната за комнатой. Теперь периодически были слышны отдаленные выстрелы, звук от которых сюда доносили кривые стены коридора. От каждого выстрела Кожевников вздрагивал и чувствовал, как его волосы поднимаются дыбом, а ладони становятся липкими от холодного пота.
Сбитый с толку он вернулся в комнату, безумным взглядом разглядел висящую на одной петле дверь, лежащий вповалку на куче книг шкаф, глянул на Нее.
Она по-прежнему улыбалась и бесхитростно таращила глазенки на Кожевникова.
- Я сдала экзамен?
- Что… что это было?!
- Иногда людей бывает сложно понять даже другому человеку. Можешь догнать их и поинтересоваться, что это было. Давай пофантазируем: неужели ты никогда не прятал сигареты от родителей? Неужели ты не получал, когда их находили?..
- Мне прямо в голову целились из автомата, но в упор меня не видели! Что это, черт его дери, было?! – кричал Кожевников брызгая слюной, - И почему они все были в противогазах?! Это твоих рук дело?! – вдали послышалась еще серия выстрелов, но они не произвели на обоих никакого эффекта.
- Ну, руки тут, прямо скажем, не причем… Но если ты об этом, то нет. Я не люблю отдавать приказы: это слишком просто и неэффективно. Человек может засомневаться, начать сопротивляться, думать, а может даже и делать... ну, скажи, разве это нужно? Я предпочитаю делать все более тонко и элегантно. Самый главный враг человека: не болезни, не голод, не перенаселение, не национализм. Это его мозг, потому как оттуда берут начала все остальные беды и оттуда черпают силы для своего укоренения, развития и созревания… Галлюцинации – вот в чем ключ к успеху!.. Но и здесь есть свои «но». Я не люблю работать со зрительными и слуховыми галлюцинациями: это не сложно, грубо, примитивно, хотя здесь без них не обошлось… Мне по душе тактильные и обонятельные галлюцинации!.. Ты даже не представляешь, какого это: влезть в разум человека, расставить там все по полочкам, согласно пыльным и выцветшим ярлычкам, найти его вкусы и пристрастия и дать ему эти ощущения в виде придуманного тобой запаха!..
- ХВАТИТ! Хватит этого балагана! Сучка, если ты еще!.. – доведенный до состояния бешенства Кожевников ткнул в Ее сторону тонким пальцем. В следующую же секунду у него пропал голос, и он перестал дышать. Он не начал задыхаться: спазм сковал дыхательные мышцы, и его легкие перестали принимать кислород. Какое-то время он продолжал беспомощно хватать воздух ртом, постепенно багровея и покрываясь вздувшимися венами. Затем Кожевников, выпучив глаза, схватился за горло и осел на пол. Легкие разрывали грудь изнутри, желая добраться до близкого воздуха. Сердце вторило легким и подскакивало едва не к горлу, в ушах зазвенело. Молот стал бить по пустой голове и медленно сминать ее, как от избыточного внешнего давления.
Когда он уже корчился на полу, готовый вот-вот задохнуться, спазм внезапно оборвался. Кожевников начал жадно, прерывистыми порциями глотать воздух до одурения и потери ориентации. Когда он откашлялся и чуть пришел в себя, то не без страха осмелился поднять взгляд на Нее.
Она сидела там же, и никак не переменилась в позе. Только лицо ее приобрело какие-то заостренные черты, и губы не кривились в простой и глуповатой улыбке. Она подняла руки на уровень лица и, говоря разными голосами, изобразила ладонями куклы:
- Как вам понравился наш ужин? – спросила правая ладонь.
- Он был просто отвратителен! В жизни не ела ничего более ужасного! Вы что, бросили туда дохлую кошку? – ответила левая ладонь.
- Нет! Что вы! Это был больной холерой хомячок моей племянницы… - импровизированные куклы развернулись к Кожевникову, который все еще не поднялся с пола и, тяжело дыша, стоял на четвереньках, - Всякому хамству должен быть предел! Ты начал забываться, поэтому я решила напомнить тебе о твоем положении! У людей есть один очень интересный способ избавляться от проблем: не замечать их! Это ведь так просто: надуться и отвернуться к стенке, рассматривая трещины в штукатурке; не шевелиться абсолютно ничего не делая и создавая видимость глубокой занятости!.. Проблема есть только тогда, когда ты ее видишь… - Она скорчила непонятную, но забавную гримаску и потыкала невидимым в складках рукава пальцем за спину Кожевникова.
Тот нахмурился и неуверенно развернулся, сам не зная, чтобы он хотел там увидеть, и насколько его желания расходятся с действительностью.
Огромный красноармеец в грязно-зеленой гимнастерке и в безликой резиновой маске, с лишенными смысла круглыми сверкающими глазами, направил ствол своего АК прямо в голову невролога, чуть выше переносицы. При этом блики на вороненом стволе буквально ослепили Кожевникова, а в нос ударил кислый запах металла и оружейной смазки, действуя одуряюще и лишая способности нормально соображать.
Испуганный Кожевников, выпучив глаза, поддался инстинкту и, вскрикнув, попытался убежать прочь. Но попытку к бегству напрочь пресекла вмурованная в стену коварная бетонная плита, которая все это время ждала момента для нанесения предательского удара по расшатанной психике невролога. Кожевников несколько раз для верности ударил в стену кулаком, будто проверял, сможет ли он пройти сквозь нее или хотя бы залезть под потолок, облокотился об нее лбом и медленно осел на колени, неслышно рыдая в ожидании выстрела.
Он не жалел о смерти, но и не желал ее. Он понимал, что выглядит жалко, но не мог побороть жалость и отвращение к самому себе: огромный и нескладный, сидит, скорчившись на коленях, и рыдает, не в силах даже повернуть головы и взглянуть на тот облик, который смерть избрала для него. Лгун, который все это время знал, что он плохо закончит либо в лагерях, либо в ожидании расстрела, но так же все это же время старательно замазывал очевидную правду своими иллюзиями, веруя в хороший финал. Хотя и сам толком не определил, что же для него хороший финал. Но он непременно есть! Есть, но не здесь и не сейчас… не для него. И даже находясь в таком положении, когда скрываться от своей жизни уже просто нельзя, он отверг реальность в угоду новым морганам. Все это время он стремился к этому, но достигнув закономерного конца не смог принять его. Не смог именно потому, что знал, как это должно кончиться.
- Даже сейчас, когда ты находишься на острие бритвы, расстрельная команда вселяет в тебя больший ужас, чем настоящая опасность, - с тихой грустью вставила Она, глядя на трясущегося и потерявшего во всех смыслах лицо Кожевникова. Глаза последнего заплыли солоноватой пленкой, а зубы выбивали слабую дробь.
Кожевников, сохраняя вид абсолютно неадекватный и похожий на загнанное в угол животное, опасливо повернулся через плечо и не нашел за спиной никого.
- Не совсем так – проблема есть тогда, когда ты ее воспринимаешь. А я невысокого мнения о способностях человеческого восприятия, - закончила Она с той же грустью в голосе и пожала худыми плечами, карикатурно надув свои сухие и бледные губы, - Человек никогда не узнает, каков он мир, на самом деле. Человек будет вечность топтаться на одном месте, но при этом станет воображать, что обошел весь мир… И я не могу сказать, что это неправильно: порода такая. Чтобы от нее отделаться, для начала можно встать на четвереньки, но… тогда ведь даже не останется того, кто хотя бы попытается открыть это место. Цена беззаботной жизни: отказ от всего человеческого. От глупости и мудрости, от трусости и храбрости, от чести и коварства… От всего! Представь себе такое существо: оно дышит, ходит, ест, спит, гадит… может говорит иногда. У него есть руки, ноги… голова, вроде. Оно существует, но при этом его нет. Понимаешь? Его нету!
Кожевников перестал дрожать и стучать зубами, как от озноба.
- Ты опять меня обманула? – без выражения и интонации уточнил он, тупо пялясь куда-то перед собой.
- Пора уже перестать спускать свои проблемы на других: это далеко не оригинально! - упрекнула Она невролога, - Знаешь, в определенных кругах тебя бы даже могли назвать занудой! Пока ты сам себя обманываешь и вводишь в заблуждение, мне нет нужды водить тебя за нос – у тебя прекрасно это выходит и без моей помощи, - адским суфлером в такт ее словам раздалось еще несколько отдаленных, искаженных поворотами коридоров автоматных очередей.
Звук выстрелов заставил Кожевникова вздрогнуть и резко развернуться к выбитой двери, которая едва держалась на чудом уцелевшей петле. Шоковое состояние, вызванное яркой галлюцинацией, отошло на задний план, к Кожевникову вновь вернулась способность мыслить, хоть и с трудом.
События последнего дня яркой лентой пронеслись в его ожившей, очнувшейся от оцепенения памяти: утро, лаборатория, чрезвычайное положение, Горин, крики, страх, Она…
Кожевников снова резко крутанул голову в другую сторону, к дальней стене комнатушки, и посмотрел на растрепанное чучело в смирительной рубашке, которое с интересом ковырялось руками между пальцев ног, отвлекшись от выпавшего из реального мира Кожевникова.
- Ты?!. – выдохнул невролог, поперхнувшись одним коротким словом.
Она подняла заинтересованный взгляд на Кожевникова, оглядела прохладную стенку за своей спиной и замотала головой, потряхивая грязными волосами и скорчив глубокомысленную рожицу:
- Нет, не я!
Она обхватила голову руками, с которых свисали похожие на уши бассета огромные рукава, и вынесла вердикт, загадочно округлив глаза:
- Мне кажется, мы с тобой основательно запутались!..
Кожевников хохотнул. Раз-другой. Потом он дико засмеялся, упав на пол и едва не закашливаясь от истерического, громкого, срывающегося смеха. Он, зажмурившись до белых пятен в глазах, валялся на полу и давился неуемным, жутким смехом.
Она тихо наблюдала за ним со стороны и без угрозы прошептала больше сама себе:
- Смейся, раб, пока можешь, смейся…
Она присела поудобнее и обхватила руками колени, играя с пальцами на правой руке, в ожидании пока Кожевников придет в себя. Тот спустя какое-то время уже просто валялся на полу без единого звука в глубокой прострации:
- Ну, ты хоть пошевелись, а то я начинаю думать, что ты затеял какую-то гадость. Например, умер! – недовольно начала Она.
Кожевников ответил не меняя положения: лежа ничком и отвернувшись прочь к стене, отчего его голос изрядно исказило и приглушило:
- Ты же, вроде, можешь читать людей как открытую книгу и высасывать их сознание?
- А еще я могу языком до носа достать! – и Она скорчила лысеющему затылку Кожевникова забавную гримасу, натурально дотягиваясь кончиком языка к носу, - Я, в отличие от тебя, разносторонне развитая личность! А ты и этого не можешь!
- Развитая? Да ты даже не личность! – еле сдерживая смех парировал Кожевников, по прежнему валяясь на полу. Его попытки сдерживать порыв веселости походили со стороны на приступ эпилепсии.
- Ага! – радостно выпалила Она, ткнув пальцем в сторону развалившегося во весь свой рост невролога, - Ты, смертный, хочешь со мной полемизировать? – неплохо наигранным баритоном произнесла Она, высокомерно глядя на Кожевникова в позе такой, словно приказывала невидимой страже схватить преступника и еретика.
Возмущенный в своих лучших чувствах, Кожевников вскочил, будто только что понял, что сидит на канцелярской кнопке, и подозрительно прищурился. Он попытался что-то сказать, но Она сделала в его сторону наглядный жест, чтобы он не открывал рот:
- У нас договоренность: ТЫ считаешь меня бессмертной, а Я, в свою очередь, тебя в этом не переубеждаю!.. Или ты хочешь в такое сложное время удивить меня тем, что ты не человек слова?
Кожевников постоял беззвучно шевеля губами, не в силах собраться с мыслями и ответить мерзавке что-нибудь достойное Ее наглости и нахальства. С сожалением Кожевников подумал, что если бы он мог хотя бы достать языком до носа, то смог бы Ее поддеть…
Она оглядела недовольное и задумчивое лицо Кожевникова, и хамовато спросила:
- У тебя что, нету аргументов? Ты не умеешь доставать языком до носа?!. Да ты просто бесполезен для общества! В наш цивилизованный просвещенный век не уметь доставать языком до носа!.. Сейчас ведь цивилизованный век? – требовательно уточнила Она, ткнув пальцем в пол.
Кожевников без колебаний кивнул.
Ее тонкие брови изогнулись горбатыми дугами под появившимися на лбу складочками:
- Какой интересный оптимизм!.. Тобой, должно быть, очень довольно начальство, - глубокомысленно заявила Она, кивая в такт своим же словам.
- В смысле? – нахмурился Кожевников, пытаясь уловить смысл последних Ее слов.
- Я говорю, конечно же, о твоем высочайшем профессионализме! – Она начала аплодировать Кожевникову, но звук от хлопков растворялся в ткани безразмерных рукавов, которые начали болтаться в воздухе, как в приступе лихорадки, - Ты обладаешь воистину бесценным сокровищем, сильнейшим человеческим качеством! Большие начальники обязаны сражаться, вступать в противостояние друг с другом за право иметь в своем подчинении таких выдающихся представителей своего племени! И они ведь делают это! Всегда делали и сейчас занимаются тем же! Ты представитель человеческой породы, век которой еще впереди, которая будет жить плодами ваших трудов. И необходимые будущим поколениям качества уже активно культивируются и взращиваются с подачи наших земных небожителей! Ты понимаешь, что стоишь у истоков светлого и безбедного будущего последующих поколений, которых будут воспитывать и ровнять на таких выдающихся деятелей, как ты сам?
Глаза Кожевникова побегали по комнате, и ему с трудом удалось их остановить: у него слегка кружило голову и мысли частично испарились из перегруженной головы, придавая ощущение необычайной легкости. Все еще пребывая в таком непонятном состоянии, Кожевников нашел в себе силы спросить, хотя управлять голосом ему давалось с трудом сейчас:
- Даже боюсь спрашивать, где здесь подвох…
Она комично скривила бледные и сухие губы и отмахнулась от невролога:
- Фи! Как ты меня разочаровал: человек будущего будет избавлен от любопытства, которое является самым бесполезным и ненужным качеством, от присутствия которого человечество только проигрывает!..
Кожевников попытался открыть рот, но Она властно перебила его попытку:
- А вот это еще одно ненужное качество, которое будет вытравлено из человека будущего! Я ведь не закончила свою мысль! А если бы ты меня перебил, я могла бы забыть, о чем говорила, и тогда ты бы мог попробовать меня убедить в правильности своего мнения, а не моего: ну, разве это не эгоизм?!. – Она зло сверкнула глазами в сторону Кожевникова, который в страхе замер и начал мять свои кулаки.
Выдержав небольшую паузу, Она продолжила:
- Что же, раз ты не являешься предтечей человека будущего, в силу того, что подвержен этим излишним рудиментам человеческой природы, я утолю твое любопытство, - Она нагнулась вперед, поманила к себе Кожевникова и заговорщицким шепотом начала, когда тот с опаской наклонился к ней поближе, - Не нужно сильно расстраиваться: у тебя есть все задатки стать достойным отцом твоих будущих потомков! Все-таки, любопытство и страсть перебивать друг друга не самое страшное, и вряд ли помешает таким как ты стать основателями нового человечества – это даже хорошо! Определяющим является уникальное строение мозга таких как ты - тех, кто станет фундаментом мира будущего! – Ее голос радостно вибрировал и иногда подскакивал до приглушенного визга, будто Она делилась с Кожевниковым свежей, горячей, обжигающей язык сплетней, - Можешь мне верить! С таким мозгом не рождаются: такими становятся только в определенных условиях, в теплицах для взращивания разума! Так вот слушай: пластилин!
Кожевников первые пару секунд не мог разогнуться, пропуская через себя услышанное и стараясь не упустить чего-нибудь важного… при условии, что оно там такое есть.
Когда невролог выпрямился и посмотрел на Нее: довольную и ожидающую оценки своей мысли – он робко спросил:
- Что-что?...
- Ты еще и глухой что ли?! ПЛАСТИЛИН говорю!
- Но это-то тут при чем?!
- Вот! Посмотрите на этот экземпляр! – Она указала рукой куда-то за спину Кожевникова; тот на всякий случай обернулся, но ничего там к своему облегчению не обнаружил, - Это – царь природы! Одна штука. Он старательно впитывал все, что я ему говорила, развесив уши, но когда я в своих словах дошла до сути, он уже был не в состоянии обрабатывать своим скудным восприятием самое важное! Фокус в том, что мозги у тебя из пластилина! – как только Она это ему сказала, Кожевников сразу почувствовал какое-то непонятное вяжущее чувство в голове, похожее на головокружение, - Нет, на самом деле, ты не виноват в том, что у тебя мозги из пластилина. Это все равно, что обвинять… скажем… солнце в том, что оно слепит глаза. Но ты виноват в том, что не смог отказаться от пластилиновых мозгов!.. Если вернуться к нашему солнцу, то человек должен не жаловаться на солнце, а перестать стоять и пялиться на него! Уловил мысль? – Она красноречиво постучала пальцем по виску, глядя на невролога своими огромными, немного раскосыми глазами - Вон! Лови ее, пока она не ускользнула! – Она резко выкинула вперед руку, указывая куда-то на стену.
Кожевников развернулся и увидел, как что-то маленькое и лохматое, смешно подскакивая, выбежало в коридор и скрылось за дверным косяком.
- Шустрая! – уже не удивляясь происходящему, улыбнулся Кожевников.
- Конечно! Она ведь мысль!.. Проблема, как это обычно бывает, кроется в человеческом бездействии… но, ладно, ты тогда вообще не мог действовать.
- Когда? – смутился Кожевников, не совсем понимая, о чем Она говорит.
Она продолжала прерванную мысль, хотя выглядело больше, что Она это делает для себя, нежели для прояснения ситуации в голове Кожевникова:
- Старение и взросление… Зачастую первое обгоняет второе… Скажи, когда ты был ребенком и смотрел на этих взрослых дядечек и тетечек вокруг, которые такие красивые, умные и хорошие, чего ты хотел: постареть или повзрослеть?
Кожевников задумался и надул впалые щеки, пытаясь сообразить.
- Можно я отвечу? – Она подняла вверх руку, как прилежный ученик, уверенный в своем ответе, и, не дожидаясь реакции невролога, продолжила – Раз ты не отошел от тенденций мировой моды на искусственные мозги, то ты хотел постареть.
- Ты хочешь сказать, что знаешь меня? – хитро прищурился Кожевников.
- Борода кузнечика! Когда я такое говорила?! Разве я могла такое сказать?! Разве я могла допустить, чтобы подобная глупость была рождена моим сознанием?! Будто бы я смогла разгадать эту величайшую загадку современности и всей вашей истории – человека!.. – Она театрально возвела руки вверх, невидящими глазами глядя на скверный потолок подземной лаборатории, будто где-то сквозь него видела нечто невообразимое и удивительное. Потом Она сделала виноватый вид и продолжила извиняющимся тоном, - Величайшую, после загадки запутывающихся проводов, разумеется!.. И как они только так умудряются завязываться!...
Кожевников смотрел на нее со смешанным чувством, не понимая, где здесь подвох… да что там! Вообще ничего не понимая! Она оценила произведенный ее словами эффект по перекошенному лицу невролога:
- Наверно, я увлеклась! Для всего есть свое время!.. И каково же оно: считать, что ты знаешь другого? Давай не будем далеко ходить за примерами и заглянем в твою голову!.. Я не спрашиваю о тебе самом, потому как это глупо: если кто-то однозначно утверждает, что знает себя, он либо дурак, либо ничтожество, - Она безразлично махнула рукавом, будто пыталась отогнать надоедливое насекомое, - Подойдет твой коллега Горин, которого ты подозревал в нечестности; в том, что он нашел якобы безопасное место и сидит там, в ожидании чего-то, что должно было произойти, но не произошло. Проверим-ка, насколько хорошо ты его знал! Какой его любимый цвет? Какая его любимая музыкальная композиция? Какой фасон брюк он предпочитает? Какая его любимая пора года? Где он родился? Кто по профессии его родители? Какую зверюшку он хотел заиметь в детстве? Дрался ли он со своей сестрой, когда они были детьми? Какое блюдо он стал ненавидеть после того скучного вечера девятнадцатого декабря? Где он потерял часы своего деда, когда был в Сочи по путевке? Был ли он помолвлен? Куда он хотел бы отправится путешествовать, если бы у него была такая возможность? Что он поймал на рыбалке в десятилетнем возрасте, когда пошел с дедом на Дальние озера? За что его чуть не исключили из университета? Почему его там оставили после того, как хотели исключить из университета? Как часто он меняет носки? Сколько пар носков в его комоде? Разбрасывает ли он свои носки по комнате? Какое его фирменное блюдо? Откуда у него ожог на лице? Какую песню он пел под гитару перед костром, когда ходил с классом в поход? Верил ли он в вещие сны? Чем…
Она продолжала-продолжала и продолжала выплевывать из себя вопросы как пулемет, не останавливаясь даже на то, чтобы сделать вдох. У Кожевникова загудело в голове, и он тихонько заскулил, обхватив голову руками:
- Как я могу отвечать на эти глупые вопросы, если ты и слова мне не даешь вставить! – не выдержал он и плаксивым голосом, близким к истерике перебил поток слов.
- Хорошо, ответь хотя бы на первый: какой его любимый цвет?
- Я не знаю! – он демонстративно всплеснул руками, показывая свое раздражение и беспомощность.
Она на секунду задумалась и продолжила, разоружающе при этом улыбаясь:
- Ответ верный. Но, к сожалению, это ответ на другой вопрос. Но даже если бы ты мог ответить на все то, что я у тебя спросила, ты не знал бы его по-настоящему!.. Скажи, ты не заметил в его поведении ничего необычного в последнее время? – Она хитро прищурилась и замерла в ожидании ответа.
У Кожевникова внутри все похолодело: он вспомнил то чувство, которое овладевало им во время сдачи первого серьезного в его жизни экзамена перед лицом независимой комиссии. Неприятное ощущение. Кожевников покрылся испариной и с трудом дышал.
Ему понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Он вспомнил запах спирта, который едва уловимым душком следовал за Гориным в последнее время, а потом и слабые приступы рассеянности, но этим здесь болели все из-за тяжелой и нервной работы:
- Пожалуй, да, - во рту при этом неприятно пересохло, и невролог закашлялся.
- Зная твою способность… прости: неспособность к адекватному восприятию новой и необычной для твоей несформировавшейся психики информации, я тебя предупрежу… - глубокомысленным и ровным голосом начала Она и глубоко вздохнула, как при медитации, - Готовься! Сейчас вылетит птичка!.. Знал ли ты, что Горин собирался покончить жизнь самоубийством?.. Знал ли ты, что он собирался предложить это и тебе?
Кожевников осунулся и поежился так, будто в комнате вдруг резко похолодало. Он столкнулся с тем, чего боялся даже сильнее, чем расстрела. Он всеми силами старался сохранить себе жизнь, лавируя между так называемым долгом, который стал жизненной необходимостью, и жесткой указкой политики партии. Он столько времени находился на грани нервного срыва, который почти превратился в часть его образа жизни, что иногда действительно был на грани.
А когда он встал на табуретку и смотрел на мир сквозь пеньковую петлю, думая, что готов пойти на самые радикальные меры, то в последний момент сдавался и, рыдая, преисполненный сожаления к самому себе, обессилено падал на пол. Ведь…
- Это не выход! Наверняка, можно сделать что-нибудь еще! – закончила Она его мысль вслух, - Так ты думал?.. Что же, в этом что-то есть, согласна! Но Горин!.. Он ведь иного мнения, так? – Она выразительно ткнула в потолок тонким и бледным пальцем, положила подбородок на острое колено и наклонила голову вправо, как будто это помогло бы ей лучше рассмотреть Кожевникова.
- Что ты хочешь сказать? – нахмурился невролог, уже не ожидая ничего хорошего от ответа своей собеседницы.
- Вот он напротив – считал это выходом. И - более того - единственным выходом из положения!.. Вообще, ваш мир очень интересная штука! – Она с интересом заерзала на месте и говорила с едва уловимыми придыханиями, будто хвасталась перед подружками поцелуем со старшеклассником, - За последний час я узнала о нем столько всего и с таких неожиданных сторон; меня переполняют такие эмоции, и все они присутствуют во мне в равной мере: ненависть, любовь, жалость, гордость, страх и уверенность… Все это просто растаскивает меня на части! Я ХОЧУ узнать, что о нем соответствует действительности, а что нет!
- Ты… - начал было Кожевников, но Ее негромкий почему-то смог его перекрыть.
- Не в состоянии узнать о нем что-либо… Да… Тут ты тоже прав! Мы уже успели об этом поговорить. Правда, мы говорили об объективной стороне вопроса, - Она едко улыбнулась и кокетливо захлопала одним видным за растрепанными волосами глазом, - А что моего личного восприятия?.. Тут есть проблема! Я даже не могу отличить свои переживания от чужих… и вообще крепко сомневаюсь, были ли они в принципе?!. До чего же сложно содержать внутри себя несколько десятков человек!.. – усмехнулась Она, словно делилась с подругой обжигающей язык постыдной сплетней, - А если бы их были сотни? Я бы с ума сошла! – Она громко расхохоталась, потешаясь сама с себя, - И начала бы сметать все на своем пути, убивая и разрушая что приходится!.. Этот мир – он как будто ждет, что кто-то придет и положит конец всем конфликтам и распрям раз и навсегда! Кто, наконец, утвердит реальным своим действием слово «гармония»… А не просто зачитает его по бумажке перед обманутыми избирателями! – Она говорила как бы между делом, без особого интереса и иногда закатывала рукав, отвлекаясь на свои длинные и грязные ногти на руках.
- Ты – чудовище! – прошипел Кожевников сжав кулаки.
- Я?!. Да, я чудовище!.. Но лишь потому, что оставлю этот мир как есть и ничего в нем не поменяю… Как и тысячи-тысячи-тысячи других до меня и после меня… Нету смысла! – пожала Она плечами, - Он сам рано или поздно скатиться в одно великое Ничто, а поможете вы ему или нет… это ваше дело! – безразлично махнула она рукавом, - Я могу прямо сейчас сказать, как это произойдет! Что-то вроде этого:
Два колосса столкнуться на маленькой земле,
И гром от их схватки услышат все цари мира.
Выплеснуться моря и высохнут облака,
Стоит открыть огонь из маленькой шкатулки!
Она задумалась, и согласно кивнула:
- Да, как-то так!.. Ты любил в детстве смотреть фокусы?
Кожевников, который уже особо не вникал в смысл Ее слов, вспомнил пору своего босоногого и соседа Жору, который мог доставать из носов и ушей детей монетки. При этом они ничего не чувствовали и искренне не понимали, как несколько копеек могли там оказаться… по крайней мере, некоторые из них.
Она поучительно продолжила:
- Фокусы интересны до тех пор, пока ты не поймаешь фокусника за руку и не уличишь его в… нет, не в обмане – в фокусе! Потом атмосфера таинственности улетучивается… в общем, не интересно уже это смотреть! Атмосфера портится и теряет всю свою сладость от вкушения фокуса!.. Что ГЛАВНОЕ в моем предсказании? – Она по своей привычке не дождалась даже того, чтобы у Кожевникова пришли в движение мысли, - Это не слова, хотя они замечательны и хорошо рифмуются, но на другом, правда, языке; не композиция, хотя она бесподобна; не авторство, хотя оно неоспоримо и велико и даже не то, сбудется оно или нет. Главное – чтобы нашелся хотя бы один ду… человек, который в него поверит. Вот и весь фокус!
- Я никогда не любил фокусы! – огрызнулся Кожевников, усевшись спиной к стене, похожий на посаженного на привязь сторожевого пса.
- Врешь! – довольная своей проницательностью, парировала Она, - Все любят фокусы в той или иной степени: такова человеческая природа. Один из них я могу показать тебе прямо сейчас!.. Где твой нож? – строго поинтересовалась Она.
- У меня нет никакого ножа!
- Да? А что это у тебя в руке?
Он ошалело уставился на заляпанный кровью нож, который почему то держал в руке, хотя никак не мог вспомнить, когда он его взял и где в их маленьком кабинете место для такого инструмента.
Кожевников явственно ощущал в своих руках твердую, непроницаемую деревянную рукоять; видел блики, игравшие на лезвие запачканного ножа; ощущал солоноватый запах крови, которая по капле собиралась у края его острой кромки.
- Что это? – изумленно спросил он, поднося нож ближе к глазам и ощупывая его.
- Нож. Запачканный в крови Горина.
- Но секунду назад его не было в моей руке! – невролог еще не до конца понял смысл ее слов и не обратил внимания на имя Горина.
- Был. Он ведь есть там сейчас? Значит, и раньше был. И всегда там был. Потому как окружающий нас мир ровным счетом ничего не значит. Он может быть одним, но ты видишь его совсем другим. Главное не суть мира, а его восприятие. Вот ты держишь в руке окровавленный нож, которым совсем недавно убил человека, но утверждаешь, что ножа у тебя нет. И ты сам еще не знаешь наверняка, настоящий он или нет. Есть лишь один способ проверить, реальное ли его лезвие, или лишь игра воображения. Но ты не станешь этого проверять, а значит, тебе придется верить моим словам, раз ты не хочешь верить своим глазам, рукам, носу!.. А я говорю: да, ты держишь в руке огромный окровавленный нож, которым совсем недавно убил своего друга.
После этих слов перед взором Кожевникова возник труп Горина, лежащий в углу, в луже алой и тускло поблескивающей крови с перерезанным горлом и в окружении многих и многих кровавых отпечатков на полу и стенах, к самому Горину тянулась из середины комнаты смазанная кровавая дорожка; это явно показывало то, что Горин до последнего пытался противостоять смерти. Тело возникло внезапно: словно оно все время там находилось, и просто было прикрыто простыней, которую невролог попросту не замечал.
Воздух в помещении резко наполнился кисловатым ароматом пролитой человеческой крови, и еще среди него проскальзывал тонкий и немного неприятный дух, который ассоциировался с тоской или горем.
Кожевникова затрясло, он снова потерял дыхание и начал задыхаться. Он отбросил от себя выпачканный в крови нож, словно рукоять в его ладони раскалилась, и закрыл лицо руками так, чтобы видеть расширенными от ужаса глазами мертвое тело.
Щелчком пальцев Она привлекла внимание и дикий взгляд скованного ужасом Кожевникова:
- Видишь, как все работает? Секунду назад ты даже не подозревал о том, что сидишь в этой комнате со мной и трупом своего несчастного коллеги. И наша беседа текла вяло и непринужденно, словно мы два франта на светской вечеринке в вежливой и учтивой форме обливаем друг друга грязью за бокальчиком дорогого вина… Ну, а если сделать так? – Она не сводила своих внимательных раскосых глаз с Кожевникова, отчего тому чуть не стало дурно; из-за окружающей обстановки у невролога закружилась голова и его начало подташнивать.
Через силу Кожевников оторвал свой взгляд от Ее и посмотрел на тело, недавно бывшее Гориным.
Запах смерти, следы крови и труп испарились, следов ножа тоже не было видно поблизости. Не веря своим глазам, Кожевников осторожно приблизился к углу и тщательно, с опаской его ощупал, будто пытался пробраться через болото или идти по тающему льду. Она сидела на своем любимом и давно согретым теплом Ее тела месте и с непонятной веселостью изучала неловкие движения невролога
Холодная рука внезапно схватила его сзади. Кожевников подскочил и в ужасе вжался в угол. Его рот силился выдавить хоть одно членораздельное слово, а из покрасневших глаз полились слезы, когда он увидел Горина.
Коллега стоял перед ним и с укоризной смотрел на давнего товарища, который пялился на него затаив дыхание. Он попытался заговорить, но из перерезанного горла только выступили кровавые пузыри и неразборчивое бульканье и шуршание. Горин прохрипел что-то обидное и заткнул разрезанную гортань ладонями:
- Зачем?.. – не своим, приглушенным голосом спросил он с написанным на лице разочарованием, - Зачем ты сделал это? Мы могли спастись!
- Спастись?! Спасаться надо от той жизни, которая у нас была!
- Мы могли спастись! – печально отозвался далеким эхом Горин с потухшими глазами, - Но теперь, мы просто погибнем из-за твоего упрямства! Никто даже не вспомнит наши имена, или никому просто не дадут их вспомнить!.. Если человек нашел в себе смелость дать имя чему-либо, это что-то становится бессмертным!.. А нас… нас попросту не было, мы никогда не существовали… А ведь мы могли спастись!.. – Горин положил бледную руку на плечо парализованного Кожевникова, который был не в силах пошевелиться или подумать; при этом Горин заглянул ему прямо в расширенные от ужаса зрачки, - Знаешь что?.. Я… ни в чем тебя не виню!.. Но я от всего своего сердца желаю… - Горин выдержал короткую паузу, за время которой сделал шумный, судорожный вдох и прокашлялся, отхаркивая противные комки запекшейся крови, - чтобы ты СДОХ здесь, как последняя мразь! – он продолжал с надеждой смотреть прямо в глаза недавнего друга, затаив внутри себя злорадный и жестокий огонек.
Кожевников, впав в истерику, тихо съехал по стене на пол и, сотрясаемый рыданиями и обливаясь слезами, закрыл лицо руками. Горин холодно смотрел на него сверху с несколько секунд, а затем пролез через завалы из книжного шкафа и вышел в развороченную дверь.
- Эй, ты! Стой! – послышался глухой крик, и вслед за Гориным пробежало несколько вооруженных красноармейцев, гулко топая сапогами.
Она с довольной ухмылкой наблюдала за стремительно промелькнувшей в дверном проеме процессией, а затем снова обратила все свое внимание в сторону сжавшегося в комок и хнычущего невролога.
- Раскаяние… так же нелепо и неотвратимо, как оставшийся после стирки вещей одинокий носок!
Кожевников не отвечал. Вместо этого он тихонько скулил, обливаясь слезами, и немного раскачивался, неотрывно глядя в одну точку перед собой бестолковым взглядом.
- Ты мог бы мне возразить, сказав, что раскаяние приносит в душу человеческую покой и изгоняет из нее тревогу, ответственную за постыдные для человека поступки, что, безусловно, не является нелепым… Я бы тогда на это ответила, что нелепость заключается в том, что существует неотъемлемая человеческая черта совершать глупости, а затем сожалеть о содеянном и каяться, дабы вернуть себе душевный покой и равновесие. Получается эдакая устойчивая система, совершающая свободные колебания: человек делает глупость, человек сомневается в сделанной глупости, человек страдает от мук совести из-за совершенной глупости и, наконец, человек осознает, что он сделал глупость, прощает себя за это, дает зарок никогда больше так не поступать и совершает следующую глупость. И так с самого человеческого рождения!.. И так до самой смерти… - Она недолго помолчала, задумавшись над чем-то, и продолжила, - А может, это и не так уж нелепо!.. В конце концов, мир даже умудряется развиваться! – торжественно изрекла Она, непонимающе пожав худыми плечами.
Кожевников несколько раз икнул, пытаясь совладать со своим организмом, что было очень сложно: руки и ноги дрожали, голова наотрез отказывалась думать, язык заплетался и был похож на дерево. Равномерно размазав слезы по лицу, он заговорил слабым голосом и немного заикаясь:
- П-почему?.. Поч-чему т-ты просто… не убьешь… м-меня?
- Ты забыл: я бесчувственное чудовище, которому наплевать на остальных!.. – Она учтиво улыбнулась, заботливо глядя в трясущееся лицо невролога, - К тому же, я пресытилась убийством. Как я поняла из несколько разрозненных мыслей твоих коллег, которые почти с радостью согласились отдать свой разум в мое пользование, я пробыла здесь долгое время… Девятнадцать лет… Судя по вашему календарю это достаточно долгий срок! Все это время вы держали меня под воздействием каких-то полей, которые должны были подавлять мою мыслительную активность… вернее, вы так думали.
- Ч-что это з-значит? – непонимающе мотнул головой невролог.
Она тихонько хихикнула, будто в предвкушении чего-то забавного или страшно интересного:
- Пока вы смотрели на экраны и видели там то, что хотели видеть, я пыталась от вас защититься. Для меня вы были лишь кучкой несчастных садистов, которым доставляло удовольствие смотреть на мои страдания, когда вы подвергали меня нечеловеческим пыткам, чтобы увидеть проявления моих способностей!.. – немного отрешенным и серым, но холодным голосом сказала Она, отведя глаза в сторону и выписывая кончиком пальца на полу круги, - Я не чувствовала вашу агрессию, а наоборот, интерес и любопытство… надежду и нетерпение… - продолжая рисовать невидимые круги, Она ненадолго прикусила нижнюю губу, словно пыталась сдержать что-то внутри себя, а потом продолжила говорить, - и поэтому не знала, как мне поступить. Вас переполняли хорошие эмоции, а я извивалась как змея и пыталась закричать, чтобы хоть как-то отвлечься от боли! Я пыталась просто уйти из поля вашего зрения, но это у меня получалось неважно, а об остальных своих способностях я даже не догадывалась!.. Со временем я научилась приглушать боль, а потом и вовсе перестала ее чувствовать по своему желанию. Это помогло мне начать изучать вас и решить, наконец, как поступить дальше. Я не знала, что могу ходить, я не могла говорить, хотя немного понимала вашу речь и мысли: больше я ориентировалась на вашу эмоциональную составляющую. Когда я чувствовала, что мне не хватает своих способностей, я позволяла вам продолжать ваши опыты, чтобы усилить их… Уже через несколько ваших месяцев после этого я могла узнать любого сотрудника лаборатории и изменять его настроение, вызывая в его подсознании цветовую гамму разных оттенков, или внушая ощущение тепла или холода, хотя не видела глазами ни одного живого человека!.. Кстати, в моем распоряжении была крайне бедная цветовая палитра, поэтому мне приходилось импровизировать и искать свои собственные решения… Еще чуть позже я поняла, что могу… красть чужие воспоминания прямо под носом у обладателя… не без некоторых побочных эффектов для обладателей этих воспоминаний, но не смертельных… а, что более ценно, расшифровывать их в понятной для себя форме. Так, например, мороженое у меня ассоциируется с ярким светом, запахом стали и ощущением кожи на затылке; прогулка с приглушенным светом вечерней смены и… как бы объяснить… с легкой прохладой в ногах чуть выше икр… С каждым днем во мне все больше и больше росло любопытство, мне хотелось увидеть мир из чужих воспоминаний и проверить его на вкус самой. Вы, до сих пор невидимые для моих глаз, преклонялись перед своими инструкциями и слепо следовали им; я тихо выжидала подходящего момента, чтобы понять, что ваше настроение дало мне все, что могло - это пришло годам к пятнадцати… Но одна вещь продолжала меня удерживать там, где я находилась… - Она внезапно оборвала свою речь и уткнулась носом в коленки.
Кожевников слушал Ее, не в силах перебить или что-либо спросить. Все им услышанное с трудом укладывалось в его голове, как сломанная игрушка в виде коробочки с пружиной. Он пытался мысленно прожевать эту кашу, но челюсти у его мозга явно не были подготовлены к такой внушительной работе.
Она продолжила говорить, медленно перебирая в воздухе пальцами:
- Ты думаешь, что инструкция писана черным по белому, или белым по черному... А если я скажу, что она фиолетовая по красному? Если я скажу, что у тебя, обыкновенного человека, неправильное восприятие мира? Для дальнейшего поддержания разговора я познакомлю тебя с одной теоремой: большинство чаще лево, чем право… - Она оценила безумный и остекленевший взгляд Кожевникова и поспешила поправиться, чтобы тот не потерял нить рассуждений, или видимость этой нити, - Я лишь хотела сказать, что если люди, которых вы считаете больными, видят мир явственнее, чем так называемые нормальные, обыкновенные?.. Но самое главное, это не имеет никакого значения: смысл ваших инструкций не измениться, большинство так и останется большинством… Проблема только в том, что фиолетовая по красному очень плохо читается, - грустно подытожила Она, - И вот здесь по закону жанра появляется эта самая вещь… Как я говорила, достаточно скоро я могла узнавать всех сотрудников этой лаборатории. Большинство, как ему и было положено, оставалось большинством и лишь уповало на инструкцию. Почему-то, даже несмотря на то, что мне было больно и я кричала, никто из них не считал меня за живое существо… во мне видели… что ли… средство?.. Не больше! Для них верхом объективности было назвать меня «Она»… Для них!.. Но был кто-то, у кого хватало смелости называть меня по-другому, ласково и нежно: Катерина… Был кто-то, чья душа сжималась так же как и моя, когда эти эксперименты причиняли мне нестерпимую боль!.. Но он был таким же чудовищем, как я, потому что не мог, или не хотел, или боялся что-либо предпринять, изменить, сделать!.. – Ее сухие губы дрогнули, Она уткнулась подбородком в коленки, и несколько блестящих соленых слезинок соскользнули вниз по бледным щекам; Она сделала судорожный вдох, пытаясь успокоиться, и снова заговорила, подняв покрасневшие и заплаканные глаза на притихшего в углу невролога, - Это был ты! Всю свою жизнь я хотела увидеть тебя, узнать того, кто называет меня по имени!.. Ведь именно ты сдерживал меня все это время своим сочувствием… Все это время, пока я отвлекала тебя разговором, я смотрела на тебя, любовалась тобой!..
Кожевников глупо моргал глазами, все еще не в силах понять происходящее. Он ткнул дрожащим пальцем в Ее сторону и прошипел не своим голосом:
- Опять ты играешь со мной! Опять ты копаешься в моем мозгу и выворачиваешь меня наизнанку! Не-ет! Я не поддамся! Я не куплюсь! Я не верю тому, что слышу! Я не верю тому, что вижу! Это все лишь иллюзия! Ха! – выпучив глаза безо всякого осмысленного выражения, он истерически засмеялся.
Она грустно хмыкнула и с затаенной печалью смотрела на сошедшего с ума мужчину:
- Ты понял меня… Я знаю, ты понял меня… Ты понял, каково это, когда в тебе живут десятки других людей, когда ты начинаешь забывать, какие воспоминания принадлежат тебе, а какие ты безжалостно поглотил у других… А когда ты можешь делать так, - Она поглядела на гогочущего невролога и провела перед глазами ладонью; после этого Кожевников преобразился и предстал перед ее взором в виде огромной и взъерошенной грифоподобной птицы в белом халате, которая противно смеялась черно-зеленым полосатым клювом в виде штамповочного пресса, - То ты вообще перестаешь верить в реальность происходящего… Когда ты можешь делать вот так, - прокомментировала Она, прикрыла на несколько секунд глаза худыми бледными ладонями и, не отнимая от лица рук, проговорила, - Весь окружающий мир превращается в сон, который никак не может кончиться, а реальность просто прекращает существовать!
Когда Она опустила ладони, Ее грязные волосы растрепал порыв ледяного ветра. Голые ступни по щиколотку вошли в колючий, шершавый, и кажущийся при первом прикосновении горячим, лиловый снег. Безумный горный ветер обдувал почти раздетую девушку, свистел в ушах и вырывал из глаз слезы. Солнце на чистом небе, похожем на серый мрамор с вкраплениями темного гранита, ослепляло, просто разоружало своим голубым сиянием. Грифоподобная птица в лабораторном халате противно завизжала, снялась с места и улетела прочь с верхушки обдуваемой ветром горы.
Она приложила ладонь ко лбу в виде козырька, прикрываясь от голубого солнечного света, и проводила немного неуклюжую крылатую фигуру, медленно удаляющуюся вдаль.
- Ты меня понял. Это мог сделать только ты, папа… Но у тебя не получилось с этим справиться!.. – безрадостно закончила Она.
Обезумевший Кожевников, тяжело дыша, ползал по полу кабинета и пробовал ковырять его пальцем. Его вытянутая и худощавая фигура смотрелась нелепо и зловеще, скрюченная над голым и гладким полом и разбросанными по нему книжками.
Теперь он безо всякого страха смотрел на пахнущее смазкой и металлом автоматное дуло, нацеленное ему между глаз, и смеялся этому:
- Ха-ха! Это опять ты! Я знаю, кто ты! Тебя нет! А я есть! А тебя нет!
А Она с нескрываемой тоской смотрела на него, паря в воздухе на высоте полуметра за спиной вооруженного красноармейца, лишенного лица из-за противогаза.

версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

Анастасия Шульга


Случайное произведение

автор: дитя гор


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008