Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Рай (фэнтези и фантастика)
Не сдать человека в смерть... (стихи)
001 Начало вторжения (фэнтези и фантастика)
июнь 12 (стихи)
ОСЕНЬ (стихи)
уже даже не исскуство... (стихи)
Хроника глобального бреда - кн.2, ч.2 (фэнтези и фантастика)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Жизнь подражает Искусству в гораздо большей степени, чем Искусство подражает Жизни

(Оскар Уайльд)

Rambler's Top100







Youngblood

Я не буду тебя искать

Марина Ревнева>

Вы - 242-й читатель этого произведения

Вообще-то, конечно, следовало идти через кладбище. Старое, не действующее уже лет как пятьдесят, вспененное все мхом и вязкое - покрытое грустными телами не сожженной еще с прошлого года травы. Люди шли через кладбище от рынка в центр, и на влажной дороге всегда налеплено было множество следов. Полосатых, от кроссовок, и смешных, с длинной дыркой на пятке. Вот стечет эта дырка глубоко и разбудит того, кто лежит под дорогой, кто будет очень-очень злиться на следы, рыночную грязь, собак, скалящихся на солнце из плодовой топи отходов. И он, этот кто-то, будет, конечно же, страшно зол на меня за то, что я каждый день бреду здесь в обход, ковыряю ногами его трясинистый плед.

А ведь все это происходит потому, что на пустыре, том, который быстро и сухо ведет к дому, на его выщербленной мопедами спине, в сохлых колючих кустах, за исписанными именем физрука грязными цветасто-обшарпанными гаражами, за всем этим нагромождением опасностей, сидит... маньяк. Из газет. Из грозных новостей. Из пыльного шепота в батарейном углу туалета для девочек, где жарко и жутко делиться смутными, не складывающимися еще в единый узор догадками. Мама что-то знает про маньяка, поэтому и придумала неудобный кладбищенско-рынковский обход. И это теперь завет, святой и непреложный, под честное слово и сладкий кондитерский подкуп.

Но сегодня случай особый, конечно. Сегодня черты моего лица благородны и словно бы выбиты из камня славным скульптором героического прошлого; я даже немного похожа на Маяковского с обложки красной книги, что стоит дома под стеклом. И ветер встречный, мать-и-мачеховый, откинул волосы мои назад, обнажив крупный, бесстрашный лоб, с прыщиком немного, но не так, чтобы, вообще-то, честно говоря, очень заметно. А руки мои, жилистые, ловкие, крепко держат под локоть мутную и мягкую, с головы до пят зареванную Нютку Кравцову, которую отдан приказ доставить домой так быстро, как это только возможно. Через пустырь то есть.

Дело в том, что после четвертого урока Кравцовой вдруг стало плохо, а до мамы ее, понятное дело, никак не дозвониться на кафедру. И вот теперь мне, как лучшей подруге и, вообще, человеку сильному, незаурядному, жилистому и ловкому, нужно отвести обмякшее Нюткино тело в дом напротив моего – к ней домой как раз таки. Там есть кот, напиток «гриб» на подоконнике и множество разбросанных Нюткиных заколок и штучек всяких для ее, мерзавкиных, волос. Однажды она специально распустила косу и стояла у доски, что-то там мямлила про «подлежащее». Но какое кому дело до подлежащего, когда солнце забралось ей в самую гущу длинных, до пояса, прядей жженого сахара и смеялось оттуда, посверкивая, и дразнило обалдевших мальчишек. А мне хотелось в тот момент дать Нютке по лбу.

Мне хотелось подойти и больно вывернуть Нютке руку, потому что Пашка Ленцкий, обалдевший уж совсем в конец, тоже выворачивал ей руку на переменах, а она стонала чужими звуками, и не с болью вовсе. А потом, зараза, жарко рассказывала мне про то, как Пашка прижимал ее к стене в кабинете, где они дежурили вдвоем, и смотрел в глаза, и сердце у него билось на шее узловатой, мужской уже почти жилой. Мы тогда шли домой через кладбище, а она шептала про Пашку горячим, томливым дыханием, и дружное с ней солнце, бесстыдно развалившись на ничем не прикрытом небе, жгло мои уши первым майским зноем. И я, понятное дело, очень хотела дать ей по лбу, хотя немного и уважала ее за полное пренебрежение к кладбищенским страхам.

Но сегодня, разумеется, все было по-другому. Нюта сегодня в школе сделалась вдруг бледной и расплывчатой, и лоб наморщила, с болью, сразу видно, а губы горько и невкусно скривила; еще рассеянно взялась руками за голову так, как будто и не сразу нашла ее. А сама вся дрожит. Поэтому теперь, сделав привал, мы сидим с ней на самом среднем и высоком позвонке пустыря - сухо нагретом серьезном камне - и ждем, когда Нюта отдохнет и сможет продолжать путь домой. Закинули рюкзаки на куст. Утопили ноги в выгоревшей от близости к солнцу земле. Земля забилась в свежие морщины белых туфель, которые у меня тоже теперь были, купленные на прошлой неделе по случаю фотографирования пятого класса на общую фотографию у реки. В реку, из-за того, что она течет совсем рядом со школой, свалился однажды пьяный старшеклассник. Больше река не была ни чем примечательна - грязная, похожая на разливной квас, узкая и унылая. Но были туфли.

Помню, когда выдали фотографию, мне ужасно хотелось врезать Кравцовой кулаком прямо в голубую нежь ее нового фотографировочного джемпера. Так, чтобы не было у нее на лице этой чужеродной, подтаявшей улыбочки, которая вот-вот выпустит наружу мерзкие рассказы о том, как брат Ленцкого, из старших ребят, танцевал с ней, обнявшись, в темноте, на День Именинника, и у него под легонькой белой футболкой дрожал почему-то живот. Свитер на фотке сидит на Нюте изящно, вкрадчивой ангорской шерстью, а рядом мое злое лицо возвышается над грудой белых летящих крылышек праздничного блузона. Словно бы я кем-то впихнута в этот торжественный шелковый плен и сверху притрамбована еще для верности, как трамбует меня Нютка в свои непонятные прелые шепоты, пахнущие вишневой жвачкой и стыдом нежеланных открытий.

Но сегодня Нюта пахнет травянистым ветром первой погожей недели и сидит, тихонько подплакивая, а я тереблю в пальцах мать-и-мачехи цветок. Потом от ладони запах будет сочный, радостный, напоминающий, что нужно срочно бежать во двор играть в лапту! И можно будет чуть-чуть побыть в одной футболке, а, если соберется много народу, так и вовсе можно будет поиграть в двенадцать палочек или в штабы, совсем уж как летом.

- А что, если я умру? - Нюта рвет рукой выходящую с пыльным корнем траву. Сильно рвет, отчаянно. - Что, если я больна? Как та девчонка, помнишь, в фильме, которой все говорили «держись!», «ты сможешь!», и она держалась и умерла в конце. - Нютины глаза круглые, потому что на них слезный ком давит. И руку она подносит к голове, но не как утром, а резко; рука с синеющей взбудораженным нервом венкой. - Если прям завтра умру, а?.. Ты придешь в школу, а меня уж и нет совсем, и место за партой пустое... А русичка, такая, говорит: «Дети, Кравцова-то наша померла. Репнина, сядь, пожалуйста, теперь к Фищенко, тебе одной сидеть нельзя совсем». И ты, Сашка, сядешь ведь к подлюжной Фищенко. А у нее ведь, кстати, были вши в прошлой четверти, так-то вам с русичкой и надо! А про меня все и забудут. И буду я лежать в твоем кладбище, и в меня тетки вроде русички будут шпилькой каждый день в лицо тыкать. И ведь мне ни полглаточечка воздуха нельзя будет сделать, ни кусочка воздуха - столько земли навалят... ведь. Вот вы с Фищенко задыхались когда-нибудь так, чтоб по-настоящему? Чтоб триста километров грязи в лицо, в рот, а?! И мама... не будет ходить. Сначала... придет... розы с дачи принесет... а потом...

Пыльные маленькие розы, с паршью, выращивались на даче Нютиной мамой, доцентом-кандидатом физических наук, дамой в прическе и строгих бардовых губах. Недужные, сонливые розы. Их брызгали на первое сентября водой из бутылки, чтобы они дошли до школы и были подарены нашей классной, женщине в танцующих розовых платьях, с длинными, львицыными однако, ногтями. И спелые бутылочные капли, слишком крупные, твердые для прозрачных хворых цветков, сочно падали и бились о ногти, или о наши ботинки, в дребезги крошечных вселенных. А сейчас такие капли горько и досадно блестят в ложбинках Нютиных коричневых ключиц, худенько стянутых кожей, схваченных рыданиями по поводу собственной стекающей под землю жизни.

Вообще, конечно, кожа у Нютки становилась коричневой, стоило ей только подумать о лете. Говорят, папа у нее был болгарин, а сейчас он живет в Москве и обещает компьютер, и Нютка любит говорить, что, мол, она «с Москвы», просто здесь пока живет по обстоятельствам. В Болгарии есть дом и сапфировые украшения ее тети Гладиолы (имечко, стащенное Нюткой из какого-то сериала), складывающиеся, наверное, в секретную карту подземных гротов фамильного замка (придуманного уже мною в мечтах, где папа из Болгарии, Москва и мыльнооперовая тетушка были моими). «Я с Москвы, вообще-то», - говорила она моему уткообразному соседу, курившему на балконе бледными вытянутыми руками и наблюдавшему, как мы с Кравцовой однажды играем во дворе в бадминтон в мини-юбках, словно настоящие теннисистки по телевизору. На мне, правда, юбка топорщилась ужасными кусками мятости. Я была без колготок и боялась, что будет видно трусы, хотя немного и хотела, чтобы было видно, потому что тогда получилось бы совсем как в теннисе этом телевизорном. От такого желания было противно и немного хотелось домой. «Скоро компьютер привозим с Москвы», - пела Нютка соседу, совсем безразличная к уимблдоновским путешествиям воланчика, кривящаяся и пляшущая на фоне нуговых, сверкающих волн своих запущенных прямиком в соседа волос. А он одобрительно сплевывал на асфальт, расчерченный классиками для моей младшей сестры, и смешил Нютку, совсем как взрослую девушку, рассказами с ругательствами. И я хотела наконец всыпать ей как следует, и запихать ее с волосами вместе в оставшийся с зимы сугроб, что врос в темный, не обнаруженный еще маем угол за помойкой. Есть ли он там еще – не знаю.

- Не знаю, Нютка, кажется, люди не чувствуют ничего, когда лежат под землей. Они же, вроде как, вылезают из тела и улетают к Богу на небо, кушать фрукты, мандарины, например, и ходить в повязках из листьев, потому что там жарко, как на юге прямо. И ничего им там не нужно делать, бросать камешки в фонтаны разве что. Но им не скучно совсем, и не потно в жаре, потому что там, у Бога, все обязательно счастливы, и все у них должно быть замечательно, - делюсь с Нюткой познаниями из «Библии для детей», где на иллюстрациях крутобедрые и румяные Адам и Ева блаженно и голо потягиваются на фоне тропического изобилия своего небесного жилища, из гущи которого они только что гордо, радостно вышли в книгу. А у Нютки, из маленького, дрожащего под ребрами нутра, медленно выползает недетский совсем, трудный, цепляющийся за горло стон. И я понимаю, что ее сжавшееся и темное от переживаний, от солнцева навязчивого внимания туловище, ломкое, острыми краями плеч торчащее из малокровной майской травы, смотрелось бы там, среди райских несдержанностей, нелепо и досадно. Словно махонькая крошка бисквитного кекса, прилипшая к странице. Я чувствую, как не люблю Адама и Еву.
- Сашка, люди ж никуда не улетают, - Нюта размашистыми ладонями трет нос, глаза, хочет избавиться от едкой испарины этих страшных и невозможных мыслей. Челка у нее взлохматилась, как у набегавшегося в футбол мальчишки. – Люди ведь рождаются снова, и потом снова, только ничего не помнят о той своей прежней жизни. Я, Сашка, про это в книжке одной читала, где точно правда все, с научным подходом! – Челка топорщится мокро и нервно, потому как очень важно, чтобы это действительно было правдой.

Потому как, насколько мне известно, Нютка раньше, в ТЕХ жизнях, была жутко красивой и опасной актрисой-шпионкой; в мехах, а под ними - маленький пистолетик с ядовитыми пулями и длинный золотистый портсигар, пахнущий магазинчиком индийских специй. Не то, чтобы прошложизненная Нютка особо любила курить, но в сигаретном дыму можно было таинственно исчезать на глазах у обомлевших врагов. Курить, по правде говоря, не любила. А любила она сидеть в своей синей гостиной, с синей, почти черной, бархатной (самого дорогого бархата) мебелью. И там под потолком были такие белые крошечные светильнички, похожие на маленькие белые луны. И Нютка под ними была почти белая, прозрачная, с оконными тенями, волнующимися на ее легком южном платье. В окне – синие, почти черные, теплые холмы города. А огромная золотистая старшая луна так близко, что кажется, будто она сидит напротив в кресле - словно бы в синей лодке; и от своей округлости и полности так раскачивается, что вот-вот вместе с лодкой своей перевернется и медленно утонет в черной воздушной густоте. Но нам всегда было спокойно, радостно и нежно знать, что там, в глубине, за окном, на одном из холмов стоит самый большой в мире Бог и обнимает этот Нюткин, ну и мой тоже, замечательный город, найденный в подаренном мамой доцентом-кандидатом наук наборе развивающих географических открыток. Город делал возможной крепкую и глубокую дружбу между нами вопреки противным Нютиным устремлениям к таким типам как Ленцкий или мой сосед.

Честно-то говоря, с Кравцовским умишком вряд ли бы ей доверили тонкие шпионские штуки. Понятное дело, она бы всю дорогу кривлялась, изгибала губы, трясла волосами и не имела бы из-за этого времени удачно нашпионить. Но такая трактовка послесмертного бытия была мне великолепно выгодна, и я расскажу, почему. Дело ведь в том, что в адомово-евином раю я бы непременно встретила свою бабушку по папиной линии, уже, наверное, узнавшую (от местных), кто немножечко, а и причастен к ее досрочному нахождению в этом месте. А обстояло все следующим образом.

Однажды, осознав, что с мамой и папой может случиться то самое тревожное, страшное нечто, о котором рассказывают в жуткой передаче «Спасение 911», я, скручиваясь ночами на своем диванчике, очень просила кого-нибудь наверху ничего с мамой и папой не делать, и, зажмуривая со всей силы глаза, вжав в себя колени, с болью пыталась раздвинуть ночные пространства эфемерных миров, за которыми скрывались небесные раздатчики несчастий. Нютки и географических карточек с теплым каменным Богом еще не было в моей гложимой паранойей жизни, и глупо было надеяться на помощь бескорыстную. Небо алкало жертвы, что в отчаянии и оформилось в голове моей в мысль, мол, «если вдруг, гады, решите непременно кого-то убить, то пусть тогда уж, если иначе никак нельзя, то пусть тогда... черт с вами, пусть это будет бабушка». И мысль сия свербила, гудела лихорадочной механической строкой, когда я бежала как-то раз со двора домой вслед за выдохнутой кем-то из лавочных кумушек страшной фразой: «Вот горе какое у Репниных!» А потом оборвалась подлым облегчением: это бабушка попала под машину в тот день, возвращалась с рынка поблизости. И умерла от воспаления легких, потому что простудилась в коридоре больницы, ожидая места в палате и, бедная, не имея ни малейшего представления о том, кто ее так фатально подставил.

Поэтому я говорю:
- Ну конечно! Совершеннейшая супер-правда! И знаешь, еще что? - Я отчасти эгоистично пытаюсь продлить так подходящую мне идею, отчасти хочу усыпить, приласкать непривычную Нютину грусть, набухающую во мне нестерпимо тоскливой нежностью. - Мы умрем через триста пятьдесят лет и будем потом циркачками, какие крутятся на канатах, или знаменитым каскадером, и, Нютка, только представь себе, вдруг встретим друг друга снова! Ведь мы вот сейчас прямо договоримся встретиться – и все, сделано дельце! Вот уж мы тогда порасскажем друг другу историй, в смысле, когда обязательно встретимся.
- А потом? – Нютка перестала реветь и только сладко подрагивает, наслаждаясь, видимо, уже послеслезной баюкающей слабостью.
- Ну ясное дело, снова договоримся. И будем каждый раз так, из жизни в жизнь, все время. И нет ничего проще! – Я довольно смеюсь с добрым снисхождением к слабому пока еще, родному, на века теперь связанному со мною другу. Задумчивому другу. Нахмурившемуся. Почему-то, несмотря на мою блестящую теорию, на глазах снова темнеющему, гаснущему, словно погружающемуся в непонятно откуда появившуюся обидную лужу угрюмости. Что опять такое?
- И ничего мы не встретимся! – Отчаяние, горечь, злой страх перед древним титаном вселенской неизбежности, пожирающим людские хрупкие надежды. – Все мы забудем, когда умрем. А представляешь, если мы вот так каждый раз с кем-то договариваемся, с кем-то необыкновенно важным, и постоянно совершенно об этом забываем... А ведь кто-то, может быть, ищет нас. Если, конечно, не забывает сам. Знаешь, чувство такое странное у меня бывает. Вот я иногда сижу, ну скажем, на уроке, мама на кафедре, папа в Москве (противный уголек самодовольства в Нюткином глазу), но кажется, будто был когда-то какой-то поезд, перрон с прощаньем, тоскливо и плохо было, но и радостно ведь, потому что тот, кто уехал на поезде, непременно однажды вернется... И вот тут, Сашка, самое страшное: я понимаю, что забыла, кого мне нужно так сильно ждать.

Я смеюсь над дурьим Нюткиным чувством беззлобно и, как я думаю, по-отечески, как будто бы даже со стороны любуясь собственным благородным покровительством.
- Вы, наверное, Нютка, с ним неправильно договорились, глупость ты этакая.
- С кем договорились?
- Ну, с тем, кто на поезде-то. Не по правилам. А мы с тобой сегодня по правилам, поэтому все получится, точно тебе говорю. А ты давай-ка, вставай быстрее! Там, в кустах, смотри... там, кажется, МАНЬЯК!!!

В жиденьких, припорошенных серой пустырской сушью кустиках, торчащих неподалеку от облюбованного нами склона, появилась мужская фигура. Шатающаяся вся и грозно бубнящая, одетая в одежду нашего завхоза Рената Палыча, но лицом злобная, темная, и, в общем-то, непонятная, потому что затылком загородившая неспелый еще от мая кружочек солнца. С криками радостного ужаса бежим мы с Нюткой вон из логова зла земного, застревая ногами в веселой рассыпчатой грязи, цепляя друг друга бестолковыми руками, путаясь в ремнях прижатых к груди ранцев, уже сейчас предвкушая бесконечно волнительные рассказы о том, как нам удалось избежать гибели, кровавой, постыдной, и, честно говоря, довольно таинственной, ибо, в чем конкретно состоит смертоносная деятельность маньяка, мы так до конца и не разобрались. Очень удачно, конечно, Нютке в тот день приплохело. А потом...

***
Мы иногда встречались с тобой в следующей жизни, взрослой. Скупо здоровались на лестницах университета, безразлично кивали друг другу на проспектах тесного города, отводили глаза иногда - не из обиды, из лени.

Мы не помнили.

версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

NetNat: По-моему, это хороший рассказ про постепенное изменение личности с возрастом и опытом, которое в итоге приводит к глобальному изменению. Рвутся все св...   (15.02.2013 12:54:55) перейти в форум

Марина Ревнева: Спасибо! Да, рвутся связи, рушатся "города".   (21.02.2013 9:34:01) перейти в форум

Patriot Хренов: "грустными телами не сожженной еще с прошлого года травы" Отвратно. Как чай с солёным огурцом.   (22.02.2013 2:27:24) перейти в форум

Patriot Хренов: "грустными телами не сожженной еще с прошлого года травы" Отвратно. Как чай с солёным огурцом. Кстати! За что Вы так не любите точки? Или это такой...   (22.02.2013 2:31:46) перейти в форум

Patriot Хренов: "грустными телами не сожженной еще с прошлого года травы" Гы! А как Вам... Мой жизненный путь весь устлан быльём моих отдалённых возлюбленных... М?   (22.02.2013 2:57:37) перейти в форум

Марина Ревнева: Знаете, мне кладбище в детстве казалось местом весьма отвратительным. Сейчас, в принципе, тоже приятцы в нем не ощущаю - отсюда и образ. Распределение...   (26.02.2013 12:15:29) перейти в форум

Patriot Хренов: "приятцы в нем не ощущаю" ну... тогда уж и не обижайтесь за "голубцы"...   (26.02.2013 12:25:24) перейти в форум

Patriot Хренов: Кстати! Не ведаю, как там в "приятцах", а в "голубцах" главное - "капуста", нет? Меня изумляет нончий язык: когда говоришь по-отцовски -- непременно ...   (26.02.2013 12:29:48) перейти в форум

Patriot Хренов: "Распределение точек и запятых, на мой скромный взгляд, безболезненно" Отож! Кстати! Вы ещё и буквы забыли! Таки мы таки и доживём, когда "распреде...   (26.02.2013 12:32:28) перейти в форум

Patriot Хренов: Да что там в этом ограничиваться?! Я-то -- старый, я-т не доживу... но у Вас-то -- вся жизнь впереди... Давайте стремиться к тому, что бы наша душа ...   (26.02.2013 12:40:54) перейти в форум

GALIKANZAROS: Не слушай никого и пиши. Не будешь писать - не будешь жить. Плевать на тех кому не нравится, есть те кто не равнодушен к твоему творчеству. Скажу так...   (08.03.2013 4:42:55) перейти в форум

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

Максим Шаверин


Случайное произведение

автор: Sirena


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008