Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
История №3 (нечто иное)
Размышления под юбкой у Королевы (стихи)
Тень исчезнет, если включить свет (нечто иное)
Двойная Агрессия (фэнтези и фантастика)
Ты и я (стихи)
Человек-карточный фокус (проза)
РЕКС (фэнтези и фантастика)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Ничего не читал. Он был не читатель, а писатель

(Эмиль Кроткий)

Rambler's Top100







Youngblood

Глаза дождя

носатый>

Вы - 43-й читатель этого произведения

1. Jesus of the moon.
Я входил в подъезд, как в холодную реку жарким, огненным днём. Осторожно.
Короткая лестница справа от лифта.
Вверх.
Упираешься в почтовые ящики. 35,36,37,38,39…
Налево. Дальше по ступенькам, закручивающимся против движения часовых стрелок. Вверх. Вверх. Внутри коробки, стены которой выкрашены темной синей краской.
Тёмно-синяя масляная краска. Очень тёмная. Я видел такую в могиле, в Долине Мёртвых. Точно такого же цвета была кожа богини на стене. Всё тело. Белыми были только глаза и звёзды, похожие на пять спичек, сложенных головками вместе, рассыпанные по её рукам, ногам, животу залогами моего рождения.
И вот я взбираюсь по лестнице – времени проложенной во чреве небес, опираясь плечом о холодные, синие границы сущего, аккуратно протирая руки, лицо, губы влажной салфеткой с отдушкой сирени, купленной мной по дороге в «Магните» за девять рублей. Стираю твой запах. Стираю следы. Лестница в никуда. Не хватает только Мерилин.
На площадке между первым и вторым этажами по отшлифованному до блеска подошвами ботинок бетону ползёт бабочка. Павлиний глаз. Медленно переступает тонкими лапками, останавливается, устало раскрывает и снова складывает вместе крылья. Ресницы. Вся в клочках пыли. Она направляется к окну. Переступаю её. Долго ли проживёт она?
Ведь рассказ должен быть наполнен жизнью. Истиной. Математикой. Текст, пропитанный правдой, как лёгкие воздухом, а девичьи груди любовью, порождает новую жизнь, как, сжатый рёбрами, рождается крик, а любовь превращается в молоко. Я видел это в «Шуме и ярости», в хэмовских «Островах». Видел потоки, видел ручейки по страницам, между абзацев, строк. Струйки, обтекающие завитки букв, пронизывающие дырочки «О» и «Р». После 0,5л их даже можно зачерпнуть рукой. Я сжимаю, комкаю пронумерованный лист и слышу шорох виргинского можжевельника, а из кулака по запястью в рукав стекает морская вода, окрашенная кровью акулы.
Моя дверь.
Перед дверью – перед стеной.
Медитировать перед стеной. Пустота. Во мне пустота. Во мне ничего нет. Нет страха. И стыда нет.
Нет потому, что, а вернее пока, никто не знает. Никто не знает. Никто кроме Бога. И его ангелов? И всех умерших? Но ведь она-то не знает. Но может догадываться, подозревать. Но я её люблю. Я очень её люблю. И молюсь о ней каждый день. И о тебе. Я молюсь о вас обеих. Утром и ночью. Несмотря на свинец того, что я делал и желал, несмотря на свинец беззаконий моих, я могу попросить немного милости для тех, кого люблю. Мне это не запрещено.
Лифт поехал, тикают часы на руке, осыпается на пол узор с крыльев бабочки.
Моя дверь.
Достаю позвякивающую связку ключей. Зажимаю нужный между большим и указательным. Левой рукой беру почти сухую салфетку из-под мизинца и безымянного, заталкиваю комком в карман джинсов.
Ты не любишь.
Она чувствует обман, как чувствует приближение врага белая лошадь.

2.Tacoma trailer.
Ты лежала на большом диване, превращённом в кровать, накрытая одеялом похожим на большое махровое полотенце. Оно повторяет твою фигуру: выпрямленные ноги, сжатые вместе колени, вытянутые по швам руки, живот… дыхание.
На улице пасмурный день. Серый день, когда половина пространства, расположенная над плоскостью земли, заполнена грязно-белым воздухом. Он густой от капелек воды. Отрезай его ребром вилки будто торт «Сказка» хлебозавода номер пять, протыкай четырьмя зубцами, подноси к губам и вдыхай. Я очень люблю твои губы. Я тогда смотрел на твоё лицо. Сидел на краю и смотрел. Одеяльный слепок с тебя. Неподвижные глаза. Что-то на потолке. Моргнула. Взмах ресниц – крылья бабочки. Нимфалида. Сомкнула веки - клочок вдовьего платья. Чёрное кружево на старом, истлевающем, переламывающемся бархате. Он превращается из блестящего, угольного, иссиня-чёрного в тёмно-коричневый, матовый, туманный. Белёсые прожилки, соединяющих всё воедино, выцветших нитей. Узелки. Мужчины ушли в блеске орденов , под рёв моторов, чтобы сгинуть в трещинах истории, сгореть в её небе. Старое траурное платье. Тёмно-карие глаза.
Глаза открыты и край крыла похож на потушенное письмо. Кто-то переменил своё решение, передумал и побежал кого-то догнать, бросил на столике кафе пломбир в фиолетовой, в голубой глазури, с пятью марципановыми жемчужинами, посыпанный порошком корицы. Две нетронутых порции.
Ты сказала, что не обидишься, если я сейчас уеду.
В комнате было мало света. Сижу на диване у твоих ног напротив большого окна. От того все кажется ещё темнее. Слева комод и небольшой столик с компьютером, справа – книжный шкаф и карта на стене, по которой я веду рукой и все названия, появляющиеся островами из океана, реками, городами, простирающими вверх руки, написаны на чужом языке. «Ich fordere Sie zu einem Kampf, die dunklen Krэfte!». За закрытой дверью ходит собака. Мается. Пёс чует ложь. Ложь блестит на моих плечах. Ложь выдавливалась из твоей груди: «Любимый». Мы полны вранья. Жизнь соткана из неправд, которые срывает с наших сердец не весть куда уносящееся время, прилетая из набоковской черноты, проникнув через форточку в огромном, во всю стену окне, холодным сквозняком, превратив занавески в «тугие паруса», наполненные нашими надеждами. Холодно.
Холод.
Голод.
Не рождённый человек.
Я прижался лицом к твоему животу, сильно-сильно, так, что ты обхватила мою голову руками. Я чувствую, как толчками движется кровь. Я не могу дышать. Раз, два, три, десять, двадцать, тридцать, тридцать три. Мне тридцать четыре. Когда-то я выдерживал почти три минуты. Три минуты под водой.
Время не остановить.
Если, конечно, ты не толковый барабанщик.
«Леди и джентльмены! Джони Генри Бонэм! «Моби Дик»!».
Пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три. Судорога подкатывается волнами к диафрагме, темнота наваливается от затылка на глаза, в ушах звон. Вдыхаю и дышу часто и глубоко, словно добежал. Догнал. Доплыл.
Ты перебираешь мои волосы пальцами – она бранит за табачные крошки в карманах, перед тем как постирать мои штаны.
Холодно.
Я осторожно, на цыпочках, босыми ногами, торчащими из под подвёрнутых джинсов, пропрыгал по линолеуму к окну, закрыл форточку и, почти уже развернувшись назад, вдруг, увидел: далеко внизу, на глубине семи этажей: из двора - колодца, образованного стенами четырёх домов, между углами девятиэтажек, как в «Золотые Ворота» уезжает на маленьком ослике, покрытый мокрой, простой холстиной, Христос. Уезжает от нас и от своего Отца, растворяясь в ненастном дне, как тот другой Христос, о котором я узнал из строк нанесённых кем-то на стене подъезда, растворился в тёмных водах мирозданья, будто тонущий цветок ускользал от глаз, словно высыхали чернила тянущиеся узкой нитью смысла за пером поэта, убитого людьми.
Я бывал в подъезде сплошь исписанном стихами, как рукопись, как черновик. Настолько мелкими буквами насколько это позволяла побелка, насколько готов был принять крошащийся мел на свою кожу знаки, выводимые человеческой рукой. Они были нацарапаны и на синей масляной краске. Синей, тёмной, советской, страшной. Точно такой же, как смерть его, этих строф, хозяина. Белые чёрточки на синем поле складываются в истории о рождении богини, о городах, которые он любил и не любил, но ничего обо мне, о тех словах, которыми ты, как сучковатыми палками, наотмашь била меня по лицу: «ты мне безразличен», « я тебя не люблю».
Весь «парадник» испещрён словами сцепленными друг с другом фонемами…
Я пожалел о том, что не подошёл к окну чуть раньше и не видел Его лица.
Я опоздал.
Я всегда пытался тебя обмануть.
Я всё сделал неправильно.

3. Fantasia in C – Dur BWV 570.
Солнце жгло наши плечи, спины и головы. По второму разу оползала с наших тел спалённая кожа. Волосы выгорели, высохли, превратились в солому, а души выбелила, отполоскала, набравшая уже здесь силу, опасная уже, превратившаяся в легенду, донская вода. « Мы змеи», - сказала она однажды. Или это просто так сжалось, спрессовалось, разогнавшееся этим летом время. И мы летели с ним или в нём и выскочили из старой оболочки, потеряли её и не заметили потому, что весело было, интересно, светло.
Полтора месяца она уже со мной. Дашка. Моя дочь. Маленький, очень ветхий дом на покатом берегу реки, перед окнами колодец, а сзади старый, заросший яблоневый сад. Деревья отвыкли от людей. Ничего не ждут. Бросают плоды на планету, а весной прячут в изумрудной листве серые, корявые ветви.
Мне продал всё это человек, мечтающий купить автомобиль, а мать Дашки разрешила провести ей каникулы со мной. Сначала я боялся, что ей будет скучно, но развлечения нашлись. Река – купались, загорали. Сосед за магарыч давал моторку покататься. Я учил её нырять в маске с трубкой и в ластах, ловить рыбу самодельной удочкой, а вечером разжигал огромный костёр, и пламя летело в тёмно-синее, чернеющее, впитывающее ночь небо, почти касаясь ярких, серебряных звёзд, и нельзя было подойти близко из-за жара, и мы бегали вокруг, прыгали, размахивали руками, были как дикари и горланили, орали песни «Beatles» лишь потому, что она их любит и, не смотря на то, что мне больше нравится «Rolling Stones».
Перед тем как уснуть мы читали вслух по очереди. «Но тише! Офелия? - В твоих молитвах, нимфа, всё, чем я грешен, помяни». Читали «Путешествие в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей» и Евангелие от Луки, всё подряд.
- Пап.
- Что?
- А я догадалась насчёт глаз у дождя.
Дня три назад мы рисовали, сидя на деревянных мостках, погрузив ноги в воду. Краски разводили и мыли кисти тут же, просто опустив руку в Дон. Акварель. Ватман. Она срисовывала узор с крыла бабочки, которое нашла в траве на берегу. Inachis io. Я рисовал её. И пошёл дождь. И солнце светило. И мы побежали, укрывая рисунки своими телами, а потом заметили, что происходит, если капля попадает на лист, остановились и, положив на мокрую траву рисунки, стали смотреть, как искажаются, расплываются, изменяются краски, фигуры, цвета под крупными каплями, словно пули в броню, с грохотом врезающимися в бумагу, взрывающими и смешивающими, волшебным образом преображающими то, что мы сделали в неизвестный нам, удивительный, свой порядок.
Я сказал: «Дождь слепой».
Она спросила: «А где у него глаза?».
Я ответил: «Наверное, это лужи. В них всё отражается».
Она сказала: «Наверно».
Мы стояли и слушали, и смотрели ,пока дождь не прекратился. А теперь дочь знает, где глаза слепого дождя.
- Где же они, по-твоему?
- Это наши глаза. Чтобы дождь стал слепым нужны твои глаза. Или мои. Всё равно чьи. Это мы его не видим. Плохо видим. Из-за солнца. Понимаешь?
- Точно. Спи. Разбужу рано.

версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

Mari-ka


Случайное произведение

автор: Roman


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008