Портал молодых писателей Youngblood.ru Редакторы рекомендуют:
Русалка (сказка) (фэнтези и фантастика)
КОШКИ ШРЁДИНГЕРА (фэнтези и фантастика)
Поэма о разорванных безжалостным временем сердцах. (фэнтези и фантастика)
Коктейль для души с оркестром (стихи)
Без весны (стихи)
Райское дерево (проза)
И-го-го (нечто иное)
вход на сайт
    
регистрация
расширенный поиск
Новости Youngbloob в RSS-формате
О проекте
Произведения
Общение
Справочники

с миру по нитке

Афоризм дня

Где мне взять столько времени, чтобы читать поменьше?

(Карл Краус)

Rambler's Top100







Youngblood

Не дав сохраниться воспоминаниям

Яна Борисовская>

Вы - 960-й читатель этого произведения

-1-

Сегодня любовь получила официальное разрешение. Сегодня – это хаос не нашей веры. Только во что мы верим? Наше искусство перенимать что-то у кого-то.
Гордость одинокого солнцестояния? Я выглядываю за горизонт, стоя немного выше всего роящегося, и вижу, что солнце сегодня убежало по делам, просило передать всем привет, а еще то, что скоро будет важная встреча с вьюгой, где предстоит расставить все точки над «и». Помахала солнцу рукой, но на время остановилась, сложив руки крестом на груди, думала о том, какое же оно все-таки красивое. Я сказала все, как передало солнце, но кое-что оставила и себе. Побрела дальше, но так, чтобы никто не заметил, что это была именно я…
Кто-то машет мне рукой в конце дороги. Рост небольшой, шапка сползла набекрень, а ветер то и делает, что пытается его сбить с ног. И это отчаянное махание рукой, а потом сразу двумя! Я начинаю смеяться, проглядывая сквозь снежную бурю, заметающую меня саму. Я еле пробираюсь сквозь метель, пытаясь остановить руками бушующую стихию, по щекам бежит тушь, в глазах все темным-темно. Все, вот, вроде бы, я выбралась из вихря, пытавшегося наивно меня захватить. Я медленно открываю глаза, уже предвкушая начало новой жизни, перемену мест облаков и неожиданное послание солнца, которое сегодня явилось в мою жизнь; показалось, что цвет серого дома, стоящего по левую сторону от меня тоже примет неотчужденную окраску. Но чем больше открывались мои глаза, тем реальнее становилась картина: не стало человечка, безнадежно махавшего руками, но от него как будто остался какой-то запах, который дает мне знак – он был здесь. Облака стояли на своих местах, а дом стал казаться еще дальше от меня. Мне казалось, что все вокруг смеялось надо мной, продуманными образами, средь которых мне становиться жить все сложнее. Медленно бреду и сажусь в сугроб под дерево.
Было уже довольно поздно, когда, проснувшись, я поняла, что онемела от холода. Я пыталась совладать сначала с собой, понять, что я здесь делаю. Я боролась с массой сугроба, снег которого был мокрый и тяжелый. Время тогда мне показалось необычайно медленным, хотя просто его много. И вот я прокладываю себе дорогу вперед, по нерасчищенной дорожке, по аллее, где стоят засыпанные и как будто прогнувшиеся лавочки, а где-то сверху висели тусклые фонари, света которых опять-таки не было видно из-за прошедшего снежного урагана. Дома никого не оказалось, и я, не раздеваясь, прошла в комнату. За мной тянулись комья снега, которые прилипли к штанам. Образовались лужицы воды, полные темноты. Я села на уголок стула и отчетливо вслух произнесла: «Будь проклят каждый четырнадцатый день февраля…»

-2-

Она курила траву. Так изредка, но курила. Я встречала ее и придерживала все ее покачивающееся тело в своих теплых ладонях, согретых натянутыми на руки черным свитером, ее нежные руки, которые пропахли сигаретами. Голос ее становился все грубее, она хрипела, кашляя взахлеб. Но я держала ее за руки.
Я всегда наблюдала за ней идя издалека. Дорожка таяла под моими ногами. Снег скопился в небольшие холмики. Каждый день она забирала младшую сестру со школы, где когда-то училась, бросая неловкое: «Здравствуйте». С тех пор она стала зависеть от других. Дело было не в траве. Ей надели на ее шею нежный невидимый поводок, который всегда указывал, наверняка, верный путь. В ней уже отключили самоконтроль, вживляя ежедневно людям такой датчик, который поступал бы в общую систему. «Дни проходят быстро», - слышала я, часто проходя мимо нее. Все как-то терялось в трясине, которая четко, по расписанию, постепенно затягивала маленькое озерцо среди таинства леса. Вся ее жизнь свелась к вынужденному существованию. Сама она осознано признавалась, что ее жизнь завернула на ненужном повороте, но совсем не признавала то, что виновата в этом сама.
Появились люди, она не знала, кто они такие, но отважно пожимала всем при встрече руку, заверяя о чем-то важном. Смешная она. То, что лежит на поверхности легко позволяет понять большее.
Первый раз я ощутила ее близко, когда, забежав среди зимы, остановилась в дверях. Я увидела ее сидящую в кресле, задумчиво сложившую руки крестом на коленях, не подпуская к себе никого, делая предупредительный знак рукой, означающий поворот назад. Обернувшись, она увидела меня. Ей было неприятно осознавать, что нажитого больше нет, что появилась я. Да, появилась я: отряхивая джинсы от снега, перевязывая на ходу волосы, говоря, задыхаясь, вселяя в нее надежду на продолжение. Так и произошло. Вместе мы рвали с неба кусочки, проверяя их на аромат, здороваясь со всеми подряд, приветливо, так, что нам хотелось познакомиться заново. Все было бы иначе. Тот момент перевернул жизнь обоих людей. Потом она надломилась, но только один из нас боролся за последствия.
Совсем недавно она приходила ко мне. Тогда на столе горело две свечи, как предназначение будущего. Свечи горели, крича ей: «Стой, подожди, еще не поздно». На столе стоял ужин и два бокала с французским вином. Из форточки дул ветер, растрепывая волосы, а мы, смеясь, удерживали их руками, закрывая неловко, глаза друг от друга, но выглядывали сквозь просветы. Тогда я последний раз любовалась ею в сумраке, который разбавляли свечи своим настороженным пламенем. Она блистала в этих полупастельных красках, еще ярче. Я не могла поверить, но сохранила этот эпизод в памяти, прокручивая, как старую пленку. Я доставила третью свечу, и пламя успокоилось на время, дав мне шанс пробить занавес. Я боялась неосторожного слова, я боялась ее нахмуренного взгляда, чтобы не прятать свои глаза, потом под потолок, ожидая, что там появится мой давний знакомый, тайный суфлер. Я молчала. Так было не лучше, но страх сковывал.
Так было и потом. Однажды я позвонила и нашла ее увядшую. Она пила. Она не обмолвила слова обо мне, потом слова полетели из ее уст, а река времени все текла, текла…
Я остановилась и закивала себе в ответ головой. Я стала рисовать чертежи, минутно, ежесекундно, как построить преграду, но так, чтобы оставалась не вся вода, боясь, что затопит. Но все построенное оказалось ненадежным и рухнуло через неделю. Не спасали даже жесткие противоречия. Вероятно, тогда мы поменялись ролями.
Она пила. Она пила много и часто. Под ее глазами стали появляться синяки. Она пила не задумываясь. Я не видела этого, но каждый ее глоток просачивался и в меня, съедал как ее, так и меня. Ночи стали бессонными. Дни часто задавались целью выпить.
Вчера мне позвонили и сказали, что ее положили в клинику на лечение от алкоголизма и наркотической зависимости. Рядом была стена, по ней я медленно скатилась, прижав трубку к лицу, после чего остался синий отпечаток…

-3-

Он смотрел на меня с превознесенной сцены театра.
В окнах свистела вьюга. Все оттаяло два дня назад, а сейчас идущий снег подсвечен желтыми прожекторами и похож на размокший пенопласт.
Атмосфера вечера умиляла и клонила ко сну. На стенах портреты, уносящие в прошлое. За мной арлекином пляшет тень.
Большая люстра иллюзионно раскачивалась, и мне продолжало казаться, что сейчас откроются двери, как раз в тот момент, когда свет таинственно начнет затухать, и кто-то скажет, что мы заложники в декорациях театра жизни. Сколько бы я не ждала, этого не происходило. Двери тихо поскрипывали от сквозняка.
Я не знала, что он будет играть. Его руки рвались наружу из-под красной ткани, наверно, он изображал огонь. Он показался в черном капюшоне, стекающим в плащ, ползущий змеей по полу. Он обернулся в такт грохочущей музыке, сбросив одежды, обнажив торс до пояса. Он был бессловесным героем, хватающим за руки. Он оглядывался, сбиваясь с ритма. Роли людей проносились мимо и мимо, грохот, звонки и удары сердца, которое сейчас прихватило. Я держу в руках программку.
Проводишь руками по колоннам, под потолками которых висят цветы. Внутри жила поднебесная музыка, а кто-то стучит в окно и кричит, чтобы я откликнулась. Но в этом мире я не могу откликнуться только ему. Я вообразила его актером, именно таким он тогда показался мне! Его манеры, но все было естественно и противостоящее среде, его движения и трепетание бесчувственных губ на морозе, ведь там севернее. «Откуда ты?» - спрашивал он. «Не спрашивай! Я везде. Во вселенной, метеориты там такие же холодные, как сейчас мои руки, прикоснись к ним. Но и там ты меня не найдешь, ведь там невесомость, она неподвластна ничьим силам. Точно также я оказалась здесь, на земле, проездом», - говорила я, снимая варежки и прижимая свои руки к его рукам. «Говори же, говори, я знаю, что через четверть часа время вновь пойдет, и мы расстанемся. Ты не говорила этого, но я знаю», - он произносил, оглядываясь вокруг, смеясь от горя. «Мой поезд прибудет через пять минут. Никогда так еще не уезжала – кругом пустынно, будто все специально расступились, чтобы я могла пройти и коротко помахать тебе рукой», - говорю я, затягиваю шарф потуже и хочу шагнуть в сторону, но еще раз провожу рукой по его лицу, отпечатывая на своим пальцах все тонкости лица и оставляя запах, чтобы потом, прикасаясь к себе, могла почувствовать его, как солнце обычно гладит меня по волосам лучом. Поезд пришел точно по расписанию. Он робко взял меня за руку, и также робко отпустил.
Мы прощались без единого звука. Поезд не стал задерживаться, моментально пустившись в путь. Он шел плавно и беззвучно, а за окном тянусь бесконечные спальные многоэтажки, облезшие, подпирая грузные облака. Деревья ломились от пасмурности, а мои ожидания улучшения погодной обстановки не оправдались ни в какой доле. Я знала, что сейчас он бредет среди толпы, которая, как ей кажется, что-то ищет или кого-то ждет, но на самом деле стоит только легко коснуться занавеса, как ничего не станет. Все они окружают его, чтобы дать ему силы. Идет уверенным шагом, чтобы хоть как-то заглушить оставшееся чувство, но чего он не знал и впредь. Он заворачивал в метро, показывая проездной, спускаясь на эскалаторе, а потом мчался через станции, объявленные заранее и шел домой. Я не была у него дома, но я непременно знала, что его кровать стоит прямо у окна, на котором висят опрятные шторы, через которые каждый день догорает солнце. А подоконник его завален всякими ненужными вещами, которые покрываются пылью по мере попадания туда. Он открывает входную дверь, и садиться на стул, закрыв лицо руками…
В зале уже царила атмосфера подхода к концу перемены декораций. Он вышел на сцену одним из первых, делая бессмысленные движения телом, заметно переводя дыхание. Я сразу узнала его, с первых шагов. Его душа была в чужом теле. Он не мог вырваться оттуда, поэтому он дал знак, о том, и стал немного ближе. Я узнала потому, что чувствую его душу на уникальном расстоянии от себя.
Герой поднимался и спускался по лестнице, важно и деловито, скользя руками по гладким деревянным перилам. Каждое движение передавало его состояние, но в зале верили, что по сценарию так должно быть. Завтра этот человек проснется, и больше никогда не будет играть на сцене.
Он каждое лето отдыхает на берегу моря, летом, которое дышит соленой прохладой, а зимой мертвецки бушует. Его дача стоит почти на самом берегу. Она досталась от прабабушки. Его комнатка на летней веранде, на втором этаже, а окна, конечно же, выходят на море. Часто он сам ездил в город. Он вел дневники, но сжигал их каждый раз, когда уезжал, оставлял все только в памяти, но я уверена, что многое он просто забывал, хотя, возможно, это было самым главным. Часами он сидел на веранде, окна зарастали диким виноградом, в комнате было прохладно. Проходило время, и он срывался и прямо в одежде врывался в море. Лежа на спине, он покачивался на волнах. Здесь он мечтал, только здесь он мог мечтать по-настоящему. Берег моря был то песчаный, то каменистый. Больше он любит каменистый берег, выбирал обточенные камешки во время приливов и отливов, уносимые в море и приносимые обратно, он запускал их по воде. Море почти все время волновалось. А иногда ноги в бесконечных мечтаниях приводили его на песчаный пляж, он был гораздо дальше от его дома. Приходил и падал на теплый песок, прямо не раздеваясь, несмотря на то, что солнце палило во всю мощь. Он пересыпал руками песок, как время, ведь дни не тянулись для него бесконечной рутиной. В нескольких метрах от него простирался железный заборчик, а за ним некрасивые здания, бетонные и никогда не крашеные. Он давно обратил внимание на это странное место, людей там никогда не было видно. Он часами мог наблюдать, облокотившись на решетку, что там происходит, но все было мертво. Когда начинали спускаться сумерки, в окошках зданий загорался еле уловимый свет, как от свечи, стоящей где-то в глубине комнаты. Для него стало загадкой, что твориться там. Он был уверен, что там есть люди. Он оставался там до тех пор, пока отец не шел за ним, также задумчиво перебирая ногами по зыбкому песку, который быстро остывал после дневной жары. Он трепал сына по плечу, спокойно говоря ему, что пора. Так было каждый день. Отцу было все равно, что держит его каждый день в этом месте, делая одно и то же каждый день. Они шли медленно. Каждый раз отец рассказывал о звездах, которые здесь были особенно низко. Все время одно и тоже. Для него отец перестал быть загадкой, поэтому каждый раз отвечал заранее заготовленными фразами, повторяемые ежедневно, а мысли его были так далеко...
Ему постоянно не доставало времени, он гнался за ним, но получалось так, что оно просто ускользало из-под его рук, зажавших его. А потом он просто уезжал на поезде, гладя рукой стекло, оставляя отпечатки рук, воображая, что он последний раз коснулся даже листочка на дереве.
Там, куда он возвращался каждый год, сокрушаясь в безысходности, стояла столбом пыль, все плыло в реке гнили. Конец лета он проводил, заглядывая в переулки, стараясь не попадаться никому на глаза.
Спектакль уже подходил к концу, впрочем, я все наперед, но считала каждую минуту, чтобы насладиться его абстракцией. Актеры кланялись, а я оборачивалась назад и громко смеялась над людьми. Тот человек почтительно посмотрел на меня со сцены, я лишь кивнула ему. Я знала, что, зайдя за кулисы, он достанет розу из одного шикарного букета, подаренного ему, побежит из-за кулис, спуститься по лестнице и подарит эту розу, не сказав ни слова, когда свет в зале уже будет потушен…
На улице больше не мела метель, только шел снег. В руке я несла розу, подаренную им. Дойдя до вечного огня, горящего в центре площади, я посмотрела на небо и бросила розу в огонь, не дав сохраниться воспоминаниям…

-4-

Сначала я не решалась поехать к ней. Набрав ее телефонный номер, я позвонила в квартиру, где она жила. На мои вопросы спокойно ответила ее мать, бросив после поспешно трубку. Блуждая по улицам, я даже получала от этого удовольствие. Снова начинались морозы. Все, что успело растаять, превращалось в скрипучее под ногами месиво, скользило, но в то же время притягивало.
Клиника оказалась в самом городе, а не в пригороди. Здание белого цвета стояло без каких-либо движений, замкнув в себе все отрицательное. Казалось, что это всего лишь здание, построенное из каменных глыб кем-то нарочно, но которое все видит, в любой момент может предаться разговору, если только обретет дар речи.
Толкнув глухую дверь, я попала в большой опрятный дворик, который украшали плиточные дорожки и лысые кусты, аккуратно подстриженные еще осенью, а вдали двора была беседочка, хлипкая и угрюмая. Туда, наверно, просто никто не заходил.
Для того чтобы попасть внутрь, нужно было позвонить в звонок, чтобы дверь открыла полная женщина и протянула вам марлевую повязку, наверно для того, чтобы посетители не заразили их пациентов еще чем-либо. «Вы к кому?» - спросила женщина, которая резко встретила меня. Назвав ее фамилию, мне сказали, что меня проводят в двадцатую по счету дверь. Коридоры здесь были прямые: на первом этаже, судя по всему, размещались кабинеты прямой помощи пациентам, а на втором этаже были палаты пациентов. Клиника была не большая, но опрятная, вся в безукоризненном белом цвете, который давил глаза. Это ощущение можно сравнить с тем, когда зимой идешь по улице и смотришь на снег, а его глянцевый белый цвет больно режет глаза.
Утро здесь только-только начиналось. Я обратила внимание на то, что в клинике пациентами были девушки и женщины разных возрастов. Спускаясь, они здоровались друг с другом, миловидно улыбались, словно говоря о том, что нынешняя жизнь уже уходит от прежней хромой судьбы. Каждая из них была по-своему прекрасна, красота начинала заново расцветать в них, независимо от возраста, каждая, спускаясь по лестнице, держась за перила, создавала свою определенную гармонию, которую можно сравнить только с замедленной съемкой. Все они шли на завтрак. Подождав, пока они пройдут, я осторожно зашагала на второй этаж. Я все время оборачивалась, боясь, что вот-вот меня схватят за руку и попросят выйти. Испугавшись этого, я со всей возможной сейчас быстротой ринулась за поворот, выводящий прямо в большой коридор. Женщина, идущая за мной, не произносила ни одного слова. Пройдя несколько шагов, я увидела девушку, сидящую на небольшом диванчике, смотрящую куда-то в пропасть и держащую в руках открытую тетрадь. На полу валялась ручка. «Это слишком интимно. Последние годы я писала только одному человеку», - говорила девушка сама с собой.
Ключ в замке повернулся против часовой стрелки, и дверь бесшумно отворилась. Мне не ясно, зачем запирать двери. Я вошла, а женщина, сопровождавшая меня, удалилась и закрыла за собой дверь.
В палате у стены стояла кровать, слева - тумбочка, справа – стул. Она лежала поперек кровати: руки разбросаны в разные стороны, а ноги свисали влево. В палате было окошко, с правой стороны, но как-то странно приподнято вверх и, наверно, слишком маленькое, в него еле просачивался и так скупой зимний свет. Она даже не слышала, что рядом с ней кто-то есть.
Она приподняла голову, ее острый взгляд вонзился в меня. Помогая себе привстать сначала на одной руке, потом на обеих, она не могла подняться. Я стояла в двух метрах от постели. «Эти суки накололи мне столько снотворного», - пробивались ее слова сквозь хрипоту. Она не могла сообразить, что происходит. Мне хотелось кинуться к ней на шею, чего я ждала почему-то от нее, но я боялась, меня как будто парализовало. Я хотела, чтобы она сама справилась с собой, она ведь сильная, сильнее, чем я. Она полулежала, полусидела и изо всех сил пыталась открыть глаза. Она приглядывалась десять минут. А я все это время считала про себя секунды. «Это ты...» - протянула она. Она хотела, было встать, но я резко шагнула к ней, обняв ее. Она неестественно зарыдала. Глотнув воды, она смотрела на меня, заправляя мне за уши волосы.
- Я здесь уже три дня. Они не приезжали ко мне, да и вряд ли приедут, им не нужна такая, дочь как я.
- Я звонила вчера твоей матери. Она ответила мне ровным спокойным голосом и бросила трубку, но во время разговора я слышала громкий смех.
- Они заплатили деньги, а позора им не вынести. Я больше не вернусь в свою семью, слишком я для них чужая.
Ей было трудно говорить. Я подливала ей воду.
- Скажи, как там за окном.
- По вечерам ударяют морозы. А днем идет снежок, потому что на улице становиться тепло. Солнце не светит уже месяц. Твое окно здесь слишком мало, за спаянной решеткой, не видно даже краешка...
- А ты? Почему ты пришла?
- Я знаю, что ты меня никогда не любила.
На этой фразе я оборвалась. Она не опускала глаза. Взяла меня за руки и тихо шептала:
- Я не знала. Ты всегда молчишь...
- Я беспрестанно врала тебе, заглушая весь смысл всякой ерундой. Чем больше я боялась, тем больше я врала. Но тебе уже не понять всего того, что происходило.
- Почему?
Я тщательно подбирала каждое слово.
- А ведь, ты собираешься начать все заново? Неужели этого мало, неправда ли? Это как смотреть на старые фотографии, неважно цветные или черно-белые, и вспоминать о прошлом. У тебя есть настоящее. И есть будущее, которое даст тебе шанс проложить новую дорогу, не заплеванную.
- Ты непременно фатальна...
- Если тебе суждено донести сюда то, что кроется в тебе, ведь это известно заранее, то это непременно случиться. И не потому, что все разрешено кем-то. Если бы у тебя не было назначения, тебя бы забрали отсюда еще более семидесяти часов назад, и ты это помнишь.

Движение слов прервало чириканье птицы за глухим окошком. Она ринулась вставать, слабость давила, но она радовалась, как ребенок, по ее лицу катились слезы отчаяния...
- У тебя есть покурить?
- Я бросила еще в октябре.
- Скажи, а если я захочу начать заново, ты мне поможешь?
- А может быть, ты захочешь вернуться к тем людям, которые довели тебя до этого заведения?
- Этого не случиться, но помоги же мне! Мне не к кому идти. Кто теперь мне посмотрит в лицо, не подумав скверно?
- Но ведь главное не то, как подумают о тебе, а то, как ты будешь маневрировать в той жизни, которую начнешь. Вокруг тебя будет немного людей, понимающих, а на остальных надо плевать. Вся жизнь их состоит в муравьиных делишках, которые они вершат день ото дня, подергивая усиками, разводя руками и завидуя. Этот мир не рухнет потому, что он построен от самого основания на лжи...
- Ты обещаешь мне?
- Я никогда не даю пустых обещаний, запомни это. Мне пора, а ты устала. Я приду. Скоро. Жди меня. Что тебе принести оттуда?
Я говорила, указывая на окно, за которым виднелась жизнь.
- Мою любимую книгу, ты ведь знаешь...


версия для печати

Мнения, Комментарии, Критика

последние комментарии

Ваш комментарий
От кого Логин   Пароль 
Сообщение
Можно ввести    символов
 
назад
Глас народа
Правила

Случайный автор

Маняшка


Случайное произведение

автор: MG-Journal


Форум

последнее сообщение

автор: Marie


актуальные темы


На правах рекламы

Сейчас на сайте
Веб-дизайн IT-Studio | Все авторские права на произведения принадлежат их авторам, 2002-2008